Вся волшебная рать

I

Хороший чистокровный прежде всего думает о своем роде. Если человек принадлежит к известному роду, история которого насчитывает не одно поколение, важно, чтобы он глубоко осознал долг перед своими предками, отдал своему роду тело и душу и искренне почитал его. Еще большая удача, если, ко всему прочему, человек обладает мудростью и талантом и умеет ими правильно пользоваться. Но даже человек, ни на что не пригодный и чрезвычайно неловкий, будет надежным слугой, если только в нем есть решимость искренне заботиться о своем роде. Само по себе наличие мудрости и таланта принесет лишь самую малую пользу.

Путь чистокровного — это смерть.

… Он стоит посреди пылающей комнаты и ждет. Чувствует, как по жилам течет, бежит, стремительным вихрем несется горячая кровь, взбудораженная ожиданием, и ждет. Бешенство пожирает его изнутри, так же, как огонь пожирает его особняк снаружи; это чувство проникает внутрь и готовится поглотить весь мир, жизнь и его самого; так же, как бесконечная ярость, что поднимает жадную до смерти и последнего боя голову где-то глубоко внутри Теодора Нотта.

Он чувствует это; чувствует, как просыпается, растет, закаляется и бушует в душе свирепая ненависть. Страха нет — есть смерть. Смерть и палочка, последний товарищ в последней битве. Палочка — это власть. Вдалеке гремят взрывы, с оглушительным грохотом рушатся каменные статуи предков: авроры прорываются на верхние этажи, поджигая все, что встречается на пути.

Почти все его друзья и соратники ушли. Отказались воевать, подчинились и покорились жалкой кучке бездарных грязнокровок.

Сегодняшняя встреча должно была стать последней, решающей — и стала таковой, когда испуганный эльф аппарировал в гостиную и завопил, что особняк осадили авроры, уже год выслеживавшие взбунтовавшихся Пожирателей Смерти. Преданность делу Лорда, клятвы вечной верности, грандиозные планы — все тут же было позабыто. Те, кто еще совсем недавно были полны решимости идти до конца, сейчас целой толпой пытались бежать из дома через черный ход.

Нотт окидывает взглядом комнату, в которой находится: отцовский кабинет, последняя реликвия уходящего мира, горит. Горит медленно, бесшумно, и Нотт, кажется, слегка улыбается.

В памяти всплывает детство, но воспоминание не приносит радости. Только режет, будто кинжалом, и оставляет после себя острое чувство горечи, когда перед внутренним взором мелькает отец.

— Последняя попытка — иначе получишь Круциатус. Еще одного прощения не будет.

Маленький мальчик стоит на коленях посреди просторной комнаты. Свет падает лишь из двери — но ее заслоняет собой огромная, незыблемая, властная фигура мужчины в простом черном костюме. В руке мужчина сжимает палочку, и единственное, о чем думает ребенок — лишь бы он не пустил ее в ход.

— Ты — чистокровный, не просто чистокровный, а наследник Ноттов, — говорит суровый, бесстрастный, размеренный голос патриарха. — Для чистокровного наследника нет ничего важнее магии. Ты уяснил это? Ты должен колдовать.

Мальчик всхлипывает и кивает. Где-то вдали раздается шум песнопений. Крохотной взмокшей ладошкой он пытается вытереть непрошенную слезу — но понимает, что отец заметил и это.

— Отчего ты ревешь из-за такой мелочи, трус? — насмехаясь, произносит тот. — Еще этого не хватало. Чистокровные не плачут. Не имеют права лить слезы.

Мальчик опять кивает. Он старается держать спину прямо — осанка важнее всего; он знает, что отцу польстит, если тот поймет, что мальчик усвоил его бесконечные уроки. Мужчина отходит к столу, чтобы взять увесистую книгу — «Кодекс чистой крови», Библию каждого чистокровного.

— Встань.

Теодор встает. Он в чистой белой рубашке без воротничка и в черных брюках, новых и жестких. Ботинки его начищены недавно и явно неумело — как мог начистить их пятилетний ребенок.

— Ты не пытался выучить, — говорит Вольфганг Нотт. — Я знаю. Ты не пытался.

Теодор не шевелится. Лицо у него каменное.

— Я пытался.

— Не верю. Даю тебе полчаса.

И Теодор начинает читать. Вновь перелистывает блестящие страницы, которые бьют по глазам ослепляющей, идеальной белизной.

Для чистокровного в отношениях со старшим главное — преданность. Хотя преданность может поначалу казаться недоступной, в действительности она перед глазами. Если однажды чистокровный решится довериться ей, в то же самое мгновение он станет безупречным наследником своего рода.

Теодор неторопливо поднимает глаза и всматривается в лицо отца. Оно — чинное, неподвижное — не выражает ничего, помимо маниакальной сосредоточенности. Палочка в руке отца подрагивает, но он всеми силами старается казаться более сильным, чем есть на деле, старшим и мудрым покровителем, держащим в колючих ежовых рукавицах судьбу единственного сына, будущего наследника.

— Теперь понял? — строгий голос отца нарушает хрупкую тишину.