Фандом: Гарри Поттер. Жизнь и правда Теодора Нотта.
Добавить в моё избранное
17 мин, 56 сек 9577
Теодор отрицательно вертит головой, тихо вздыхая.
— Нет.
Свет, исходящий от вызванного «Люмоса» на миг бледнеет: когда отец сжимает палочку, становится ясно, что он недоволен. Теодор резко поднимается со стула и молча, беспомощно смотрит на отца, беззвучно умоляя о прощении.
— Это послужит тебе хорошим уроком, — прерывисто говорит отец, — Круцио!
Ребенка мигом отбрасывает к стене. Он визжит и плачет, слезами орошает холодный пол. Падает и чувствует, как ноют от жгучей боли хрупкие, неокрепшие кости и как безудержно, ошалевше кричит все его детское естество. Круциатус змеиным броском проходит внутрь, словно кусаясь ядовитыми клыками, и восходит к голове, пульсируя и отражаясь в глазах кровавым красным цветом.
Интуитивно Теодор чувствует не только боль; он сердцем чует удовлетворение отца, удовлетворение властителя, удовлетворение человека, который уверен, что вершит правосудие.
Все кончается через вечность. Оглушенный Теодор пытается подняться и слышит лишь одну фразу, лишь монотонный голос отца:
— Бери книгу. Учи. Даю тебе полчаса.
И тогда он понимает. Самое важное, что когда-либо понимал до этого. Это становится для него откровением: словно яркий луч прозрения пронзает темнейшие закоулки его юного разума.
— Я не хочу, — тонким, детским голоском произносит он. — Не буду учить.
Крик отца, полный ярости и удивления от подобной наглости, Теодор запоминает надолго. Как запоминает он и то, что никогда, никогда не будет подчиняться отцовскому уставу. Никогда. Когда отец выходит, он дает себе клятву, которая ему самому поначалу неизвестна; он только знает, что отомстит, что будет жить иначе, что избавится от боли, а уж как — неважно.
Теодор видит, чувствует, что ненавистная книга лежит на полу тяжелым, неподъемным грузом. Ощущает, что она манит его, зовет, как зовет убийцу его жертва. Он поднимается: боль от Круциатуса прошла. Внутри него уже зародилось нечто непонятное, но прекрасное, великолепное; нечто, что делает его самостоятельным, нечто, что придает надежду и силу. Первый раз Теодор встречается с этим чувством, которое после будет греть его годами. Это самое нечто требует, кричит, вопит о том, что ему нужно повзрослеть; требует в тот самый момент, когда взгляд падает на раскрытую книгу.
Это нечто — она: будущая спутница, верная соратница, его истинная природа — магия. Стихийная магия — главное, что случается в жизни ребенка. Стихийная магия, которая сейчас стремилась убежать, вырваться наружу и уничтожить предмет его злобы — ненавистный Кодекс, который он заучивал нескончаемыми часами и днями, неделями и месяцами.
И только в этот момент Теодор вспоминает о том, что он здесь не один.
В этой комнате стоят статуи и скульптуры предков, давно умерших Ноттов, расставленные по всем углам. В глазах Нотта они становятся огромными, всеохватывающими исполинами. Они стоят в дальних концах комнаты и ближних; видят всех, видят каждого члена рода Ноттов, которого приводят сюда на заучивание Кодекса и почитание родительских традиций; пронзают взглядами своими и тело, и душу. Преисполненные вековой мудростью, вековой честью, вековой властью, они осуждающе глядят на то, как из Теодора рвется, мечется во все стороны юная, полная задора магия, символ свободы и силы молодости, как она грозит уничтожить память об их власти, что, словно песок, ускользает из рук.
Но Теодор смотрит на них с безропотным, почти благоговейным преклонением. Магия управляема, если захотеть; когда Теодор склоняется над книгой, с его пальцев срывается лишь маленький, крохотный луч пламени, от которого книга неспешно загорается. Горит бодро, быстро, как горят забытые, полные прошлого письма.
Теодор улыбается. В первый раз он чувствует себя свободным, чувствует, что принадлежит сам себе, а не отцу. «Теперь я могу, — взволнованно думает он, — теперь могу. Теперь я сильный. Все могу теперь. Что захочу — то и буду делать. И они, — он поднимает взгляд на молчаливые, смотрящие в никуда статуи, — они будут мной гордиться. Не отец, а они. Все могу теперь».
Где-то далеко, в поместье Лестрейнджей ли, Эйвери или Малфоев начинается свой ритуал чтения Кодекса.
С годами Теодор Нотт вырос сдержанным, спокойным и немногословным сыном своего рода — оплотом ответственности и надежности. Словом, таким, каким его хотели видеть — и видели — всю его жизнь.
Учеба в Хогвартсе для Нотта стала отдушиной, отрадой, бегством от неустанной родительской опеки. Здесь, в стенах замка, он вкусил наиболее запретный плод для сына чистокровного рода — плод свободы. У Нотта появились грандиозные планы и грандиозные мечты. Да и у какого подростка их нет… Хогвартс стал для Нотта открывшейся дверью, окрашенной в цвета самостоятельности и перспективной карьеры. За дверью лежал огромный, необъятный мир, который хотелось испить до дна и лететь свободно, быть чайкой по имени Теодор Нотт.
— Нет.
Свет, исходящий от вызванного «Люмоса» на миг бледнеет: когда отец сжимает палочку, становится ясно, что он недоволен. Теодор резко поднимается со стула и молча, беспомощно смотрит на отца, беззвучно умоляя о прощении.
— Это послужит тебе хорошим уроком, — прерывисто говорит отец, — Круцио!
Ребенка мигом отбрасывает к стене. Он визжит и плачет, слезами орошает холодный пол. Падает и чувствует, как ноют от жгучей боли хрупкие, неокрепшие кости и как безудержно, ошалевше кричит все его детское естество. Круциатус змеиным броском проходит внутрь, словно кусаясь ядовитыми клыками, и восходит к голове, пульсируя и отражаясь в глазах кровавым красным цветом.
Интуитивно Теодор чувствует не только боль; он сердцем чует удовлетворение отца, удовлетворение властителя, удовлетворение человека, который уверен, что вершит правосудие.
Все кончается через вечность. Оглушенный Теодор пытается подняться и слышит лишь одну фразу, лишь монотонный голос отца:
— Бери книгу. Учи. Даю тебе полчаса.
И тогда он понимает. Самое важное, что когда-либо понимал до этого. Это становится для него откровением: словно яркий луч прозрения пронзает темнейшие закоулки его юного разума.
— Я не хочу, — тонким, детским голоском произносит он. — Не буду учить.
Крик отца, полный ярости и удивления от подобной наглости, Теодор запоминает надолго. Как запоминает он и то, что никогда, никогда не будет подчиняться отцовскому уставу. Никогда. Когда отец выходит, он дает себе клятву, которая ему самому поначалу неизвестна; он только знает, что отомстит, что будет жить иначе, что избавится от боли, а уж как — неважно.
Теодор видит, чувствует, что ненавистная книга лежит на полу тяжелым, неподъемным грузом. Ощущает, что она манит его, зовет, как зовет убийцу его жертва. Он поднимается: боль от Круциатуса прошла. Внутри него уже зародилось нечто непонятное, но прекрасное, великолепное; нечто, что делает его самостоятельным, нечто, что придает надежду и силу. Первый раз Теодор встречается с этим чувством, которое после будет греть его годами. Это самое нечто требует, кричит, вопит о том, что ему нужно повзрослеть; требует в тот самый момент, когда взгляд падает на раскрытую книгу.
Это нечто — она: будущая спутница, верная соратница, его истинная природа — магия. Стихийная магия — главное, что случается в жизни ребенка. Стихийная магия, которая сейчас стремилась убежать, вырваться наружу и уничтожить предмет его злобы — ненавистный Кодекс, который он заучивал нескончаемыми часами и днями, неделями и месяцами.
И только в этот момент Теодор вспоминает о том, что он здесь не один.
В этой комнате стоят статуи и скульптуры предков, давно умерших Ноттов, расставленные по всем углам. В глазах Нотта они становятся огромными, всеохватывающими исполинами. Они стоят в дальних концах комнаты и ближних; видят всех, видят каждого члена рода Ноттов, которого приводят сюда на заучивание Кодекса и почитание родительских традиций; пронзают взглядами своими и тело, и душу. Преисполненные вековой мудростью, вековой честью, вековой властью, они осуждающе глядят на то, как из Теодора рвется, мечется во все стороны юная, полная задора магия, символ свободы и силы молодости, как она грозит уничтожить память об их власти, что, словно песок, ускользает из рук.
Но Теодор смотрит на них с безропотным, почти благоговейным преклонением. Магия управляема, если захотеть; когда Теодор склоняется над книгой, с его пальцев срывается лишь маленький, крохотный луч пламени, от которого книга неспешно загорается. Горит бодро, быстро, как горят забытые, полные прошлого письма.
Теодор улыбается. В первый раз он чувствует себя свободным, чувствует, что принадлежит сам себе, а не отцу. «Теперь я могу, — взволнованно думает он, — теперь могу. Теперь я сильный. Все могу теперь. Что захочу — то и буду делать. И они, — он поднимает взгляд на молчаливые, смотрящие в никуда статуи, — они будут мной гордиться. Не отец, а они. Все могу теперь».
Где-то далеко, в поместье Лестрейнджей ли, Эйвери или Малфоев начинается свой ритуал чтения Кодекса.
С годами Теодор Нотт вырос сдержанным, спокойным и немногословным сыном своего рода — оплотом ответственности и надежности. Словом, таким, каким его хотели видеть — и видели — всю его жизнь.
Учеба в Хогвартсе для Нотта стала отдушиной, отрадой, бегством от неустанной родительской опеки. Здесь, в стенах замка, он вкусил наиболее запретный плод для сына чистокровного рода — плод свободы. У Нотта появились грандиозные планы и грандиозные мечты. Да и у какого подростка их нет… Хогвартс стал для Нотта открывшейся дверью, окрашенной в цвета самостоятельности и перспективной карьеры. За дверью лежал огромный, необъятный мир, который хотелось испить до дна и лететь свободно, быть чайкой по имени Теодор Нотт.
Страница 2 из 6
