Фандом: Гарри Поттер. Жизнь и правда Теодора Нотта.
Добавить в моё избранное
17 мин, 56 сек 9578
А потом умерла мать. Умерла от маггловской болезни, туберкулеза. У чистокровных такое не лечили. Оградили заразу магическим полем, вызвали лучшего врача из Мунго; приехали родственники и «друзья семьи» со всей Британии — а мать сгорала медленно, как сгорает тонкая бледная свечка, час за часом, мучительно умирала на горячих, пропитанных потом постелях; гибла тяжко, в сдавленных стонах жалости и одиночества, уткнувшись в мокрую от слез подушку, со всей болью и страданием, которые пожирали ее изнутри, как пожирают каждого человека, обреченного на медленную, затяжную смерть. Кашель ее, болезненный, полный горя, безумного горя и осознания неизбежной кончины, как нож проникал в сердце Теодора — и оставался там, одинокий и алчный, жадный до последних крох сыновней надежды.
Он держался смело. Никогда не выказывал слабости, горечи, чувства заблаговременной утраты и внутренней пустоты, которая раздирала его в глубине души. Вместе с отцом руководил домом и семейными делами, сам аппарировал в далекие уголки страны за лекарствами, не забрасывал учебу — ему разрешили пожить дома, хотя бы некоторое время побыть с мамой. Теодор держался до конца, до финальной, окончательной ноты симфонии, которая называлась жизнью — жизнью его матери.
И когда нота, наконец, прозвучала, он заплакал, глотая пропитанные злостью и беспомощностью слезы. Забился в углу, рыдая, и просидел там всю отчаянную ночь и безжизненное холодное утро.
Он никогда не высказал того, за что во всем винит отца. Ни словечком не обмолвился о том, что после торжественных, пафосных приемов тот пытал и мать, и его самого — посменно, периодами — Круциатусом, что ни разу не давал матери спуску — не разрешал видеться с собственной родней, не позволял выходить одной из дома. Все это Теодор видел, видел и молчал, копил в себе обиду за мать и не мог ни на что решиться.
Но однажды — решился. Решился уйти и порвать с прошлым, забыть навсегда семью и отца, погубившего все то, что Теодор любил и чем дорожил, решился растоптать тяжелое наследие, которое немилосердно оставил ему Вольфганг Нотт. Уход дался непросто. Теодор свято, фанатично верил в то, что вбивалось годами, и для того, чтобы освободиться, ему нужна была новая, другая идея. Идея, ради которой стоило разрушить все, на чем стояла его жизнь. И Нотт нашел ее.
Ему было восемнадцать.
— Не знаю, никогда не видел отца и не знал его. Наверное, поэтому сделать это было так просто.
Том Риддл был, безусловно, обаятельным человеком. Всегда понимал людей, которые его интересовали или казались полезными, умел настроить их на нужный лад, сказать то, что они хотели услышать, и неважно, кем они являлись — будь это никчемный, забитый Северус Снейп, тщеславный и честолюбивый Люциус Малфой или гордый, но отчаянный Теодор Нотт, — все это не имело значения.
С последним, впрочем, было труднее всего.
— Знаешь, я когда-то понял одну очень важную вещь, — сказал Риддл, откидываясь на спинку кресла. — Важно лишь одно: выбрать, что тебе дорого, ради чего ты и жизнь готов положить, и душу отдать задаром. Все остальное неважно. Выбери путь, по которому идешь, и не сворачивай с него. — Он потянулся за сливочным пивом, стоящим на столике рядом с креслом.
— И ты выбрал? — тихо произнес Нотт, не обращая внимания на предложенное пиво.
— Выбрал, — кивнул Риддл, открывая свою банку, — выбрал. Я хочу пойти по дороге, по которой шли мои настоящие, чистокровные предки. Знаешь, я долго, очень долго искал оставшуюся память о них. Это был упорный, кропотливый труд, но он того стоил. — Риддл неожиданно потянулся вперед и подвинулся ближе к Нотту, который слушал, замерев от напряжения. — Я читал записки, дневники, тетради с воспоминаниями. Все то, что осталось вне времени от тех веков, что давно уже прошли. И это, — Риддл вздохнул, — это потрясающе. Великолепно и невероятно. Это были люди чести, люди силы, люди, которые могли стоять насмерть за себя и за свой род. Не задумывались о роскоши, показном богатстве, как делают сейчас почти все чистокровные. Помнили о крови, о священном долге перед кровью, о священности самой крови, — сказал он с придыханием.
Нотт сидел безмолвно. Он не мог произнести ни слова, потому что это было то самое, что он всегда искал. Он понял, что нашел ту идею, за которую стоит отдать жизнь. Он знал, что если Том Риддл позовет его на борьбу за сохранение чистой крови, то он, не думая, согласится присягнуть ему на верность.
Наигранности придыханий Риддла Нотт не заметил.
С момента разговора в слизеринской гостиной прошло почти пятьдесят лет.
Небо затянуто безжизненными тучами, черными, как мазут. Теодор Нотт посреди бесконечных улиц — как в тесной камере посреди Азкабана, полного сумасшедших заключенных. Он смотрит на витрины неуклюжих «магазинов волшебных фокусов», которые после принятия закона об «открытости магического мира для неволшебников» ордами заполонили дорогу к«Дырявому котлу».
Он держался смело. Никогда не выказывал слабости, горечи, чувства заблаговременной утраты и внутренней пустоты, которая раздирала его в глубине души. Вместе с отцом руководил домом и семейными делами, сам аппарировал в далекие уголки страны за лекарствами, не забрасывал учебу — ему разрешили пожить дома, хотя бы некоторое время побыть с мамой. Теодор держался до конца, до финальной, окончательной ноты симфонии, которая называлась жизнью — жизнью его матери.
И когда нота, наконец, прозвучала, он заплакал, глотая пропитанные злостью и беспомощностью слезы. Забился в углу, рыдая, и просидел там всю отчаянную ночь и безжизненное холодное утро.
Он никогда не высказал того, за что во всем винит отца. Ни словечком не обмолвился о том, что после торжественных, пафосных приемов тот пытал и мать, и его самого — посменно, периодами — Круциатусом, что ни разу не давал матери спуску — не разрешал видеться с собственной родней, не позволял выходить одной из дома. Все это Теодор видел, видел и молчал, копил в себе обиду за мать и не мог ни на что решиться.
Но однажды — решился. Решился уйти и порвать с прошлым, забыть навсегда семью и отца, погубившего все то, что Теодор любил и чем дорожил, решился растоптать тяжелое наследие, которое немилосердно оставил ему Вольфганг Нотт. Уход дался непросто. Теодор свято, фанатично верил в то, что вбивалось годами, и для того, чтобы освободиться, ему нужна была новая, другая идея. Идея, ради которой стоило разрушить все, на чем стояла его жизнь. И Нотт нашел ее.
Ему было восемнадцать.
— Не знаю, никогда не видел отца и не знал его. Наверное, поэтому сделать это было так просто.
Том Риддл был, безусловно, обаятельным человеком. Всегда понимал людей, которые его интересовали или казались полезными, умел настроить их на нужный лад, сказать то, что они хотели услышать, и неважно, кем они являлись — будь это никчемный, забитый Северус Снейп, тщеславный и честолюбивый Люциус Малфой или гордый, но отчаянный Теодор Нотт, — все это не имело значения.
С последним, впрочем, было труднее всего.
— Знаешь, я когда-то понял одну очень важную вещь, — сказал Риддл, откидываясь на спинку кресла. — Важно лишь одно: выбрать, что тебе дорого, ради чего ты и жизнь готов положить, и душу отдать задаром. Все остальное неважно. Выбери путь, по которому идешь, и не сворачивай с него. — Он потянулся за сливочным пивом, стоящим на столике рядом с креслом.
— И ты выбрал? — тихо произнес Нотт, не обращая внимания на предложенное пиво.
— Выбрал, — кивнул Риддл, открывая свою банку, — выбрал. Я хочу пойти по дороге, по которой шли мои настоящие, чистокровные предки. Знаешь, я долго, очень долго искал оставшуюся память о них. Это был упорный, кропотливый труд, но он того стоил. — Риддл неожиданно потянулся вперед и подвинулся ближе к Нотту, который слушал, замерев от напряжения. — Я читал записки, дневники, тетради с воспоминаниями. Все то, что осталось вне времени от тех веков, что давно уже прошли. И это, — Риддл вздохнул, — это потрясающе. Великолепно и невероятно. Это были люди чести, люди силы, люди, которые могли стоять насмерть за себя и за свой род. Не задумывались о роскоши, показном богатстве, как делают сейчас почти все чистокровные. Помнили о крови, о священном долге перед кровью, о священности самой крови, — сказал он с придыханием.
Нотт сидел безмолвно. Он не мог произнести ни слова, потому что это было то самое, что он всегда искал. Он понял, что нашел ту идею, за которую стоит отдать жизнь. Он знал, что если Том Риддл позовет его на борьбу за сохранение чистой крови, то он, не думая, согласится присягнуть ему на верность.
Наигранности придыханий Риддла Нотт не заметил.
С момента разговора в слизеринской гостиной прошло почти пятьдесят лет.
Небо затянуто безжизненными тучами, черными, как мазут. Теодор Нотт посреди бесконечных улиц — как в тесной камере посреди Азкабана, полного сумасшедших заключенных. Он смотрит на витрины неуклюжих «магазинов волшебных фокусов», которые после принятия закона об «открытости магического мира для неволшебников» ордами заполонили дорогу к«Дырявому котлу».
Страница 3 из 6
