Вся волшебная рать

Витрины их как будто наэлектризованы ослепительной, назойливо бьющей по глазам синевой. От магазина к магазину торопливо и шумно толкаются оравы простецки одетых людей, двигающихся неровными кучками, от которых доносится отвратительный смрад и пот. «Неволшебники», как называет их нынешняя пропаганда.

До «Дырявого котла» всего пара шагов. Вывеска померкшего бара обвисла и шатается, как молочный зуб, давно отживший свое. Том, кажется, не работает здесь уже два года.

Нотт открывает скрипучую дверь. Нервно звенит колокольчик. Тихо, неторопливо поднимается по лестнице на второй этаж и идет медленно: нога отдает тягучей болью, в голове звучит гулкий грохот железного молота. Нотт сжимает в руках все еще блестящую, но местами треснутую трость — старую, древнюю реликвию, бесполезный символ позабытой жизни.

Вторая дверь налево, постучать три раза. Сказать — «пришел по делам». На двери одиноко висит тусклая, слегка позолоченная табличка с именем — «Этан Эйвери».

Нотт тяжело, прерывисто дышит: легкие уже подводят. Когда-то давно он думал, что станет лучшим дуэлянтом Британии: тренировки в Хогвартсе сулили пышные победы в национальных турнирах, блестящую перспективу блестящего будущего. В итоге — обрыв, стремительное падение в первый раз взлетевшего птенца. Теодор Нотт шел по жизни, будто по бесконечной, наигранно светлой, рождественской улице. Потом улица завела его совсем не туда, куда он всю жизнь хотел попасть: к Темному Лорду, Пожирателям Смерти и кровавой, полной трупов друзей войне. К обрыву.

Сейчас бесконечная улица ведет его в «Дырявый Котел». Улица хочет вернуть его назад, в далекое прошлое, желает, чтобы он все исправил.

Нотт делает все по инструкции, как учили. Стучится. Где-то внутри раздается скрип отодвинутого стула, мгновение — и снова воцаряется ледяная, почти обжигающая холодом тишина. Он ждет и вглядывается: коридор пуст, а вдалеке, у окна, одиноким мотыльком светится еле живая лампа. «У нас с ней много общего», — усмехается Нотт.

— Кто там? — слышится наконец осторожный голос.

— Пришел по делам.

С той стороны раздаются торопливые шаги. Дверь отворяется, Нотт толкает ее и входит.

Этана Эйвери он не видел уже три года. Три долгих года нищеты и одиночества, три года унижения, вечных скитаний и бесконечной боли в ноге: рану в проигранной битве за Хогвартс Нотт так никогда и не залечил. Этан бросает на Нотта взгляд, полный безразличного, неживого удивления.

— Добро пожаловать, Тео, — произносит Эйвери. — Располагайся.

Под его глазами залегли тени болезненного темно-синего цвета. Этого нельзя определить с первого взгляда, но он, бритый и сонный, каждый день мрачной тучей ходит по своей съемной комнате в «Дырявом котле», где разбирает бесконечные договоры, составляет планы соревнований, оформляет документы, заканчивает отчеты и иногда принимает желающих заработать на арене.

— Этан, — чинно кивает Нотт.

— Давно не виделись.

— Три года.

Эйвери устало вздыхает и проводит длинной рукой по кипам бумаг.

— Ты никогда не приходил просто так, Тео. Никогда. Почти тридцать лет назад ты пришел ко мне и сказал, что теперь я понадобился. Теперь тебе есть сказать что-то еще? — улыбается Эйвери.

— Верно.

— Не договорил что-то тогда, видимо.

— Именно так, Этан, именно так…

Наступает неловкое молчание. Нотт прохаживается от стола Эйвери к противоположной стене. Здесь висит бесцветный плакат, намертво приклеенный к стене. Картинка движется: на плакате изображена арена. Огромная толпа на трибунах. Волшебник с обезумевшим взглядом, одетый в бесформенный салатовый костюм, похож на несуразного клоуна. В неестественном прыжке он направляет свою палочку на соперника в расшитой звездами мантии — такого же безумного, такого же несуразного мага, который брызгает слюной и огромными кривыми ручищами машет в сторону трибун.

Нелепая пара дуэлянтов носится по кругу, сражаясь, а за ними ликует, потешается безликая, бездумная, опьяненная развлечением толпа, слившаяся в единое, монолитное целое. Людская толпа истошно орет, вопит, неистовствует, она в экстазе от зрелища, и сотни «цивилизованных» животных в грязных, провонявших потом костюмах коллективно сходят с ума, наслаждаясь показной дракой«волшебных уродцев».

В Нотте просыпается отвращение. Это — наиболее противная, отвратная, тошнотворная форма послевоенного искусства — «битва на арене». В ней участвуют волшебники, которые не могут прижиться в новом мире — мире, в котором правят магглы.

Теодор отворачивается от плаката. Эйвери кивает в сторону стула, и Нотт садится.

— Плохо выглядишь, — говорит Этан, протягивая сигарету. — Тебе бы отдохнуть, совсем усталым кажешься.

— Недавно из Мунго, — отвечает Теодор. — Спасибо, не курю.

— Нога, значит?

— Она самая.