Фандом: Гарри Поттер. Vodka: connecting people!
Добавить в моё избранное
31 мин, 41 сек 10004
Она еще немного побродила среди гостей: подавляющее большинство, судя по всему, чувствовали себя третьекурсниками на Рождественском балу и активно восстанавливали навыки распития спиртного в режиме строжайшей секретности. Поскольку такое положение дел было не ново, — насмотрелась за школьные годы! — то и выглядело достаточно уныло, и навевало ненужные ностальгические мысли.
Вспомнилось многое, и все сплошь именно то, что вспоминать хотелось меньше всего. Какая-то ученическая мелочь, всякая малоприятная ерунда настойчиво лезла в голову. Снейповские придирки, провал с Прорицаниями, насмешки Малфоя и Ко, дурацкие сплетни про Гермиону и Гарри, желтые канарейки… По неизвестной причине воспоминания действительно страшные, недетские, военные не причиняли такой боли. А вот то всегдашнее и обыкновенное, то, что должно быть в жизни каждой нормальной девчонки, пусть и отличницы, ничего, кроме глухой обиды, не вызывали. Может, потому, что даже в этой малости — пережить положенное любому ребенку — ей было отказано судьбой и войной?
Гермиона встряхнулась: ну уж вот уж нет уж, так и до пьяных слез недалеко. Еще не хватало! Из этой нездоровой обстановки следовало срочно вытряхнуться. Прогуляться, к примеру, по замку, голову проветрить, Гриффиндорскую гостиную навестить… Может, хоть что-то приятное вспомнится?
Гулкая пустота хогвартсских коридоров выдула из головы все мысли. Удивительное дело — даже запах в замке остался тот же.
Чем пахнет Хогвартс? Легкой сладостью нагретой на камнях пыли, горячей смолой факелов, ментоловым холодком ветра, гудящего в витражах. Хогвартс пахнет кисловатинкой свежего пергамента и душной горечью старого бархата, а еще свежестью первой любви, а еще морской солью первых обид, и карамелью радостей, и корицей счастья, и за всем этим тянется легкий шлейф грусти о прошлом, в которое бессмысленно возвращаться.
Гермиона неторопливо шла по коридору, слегка касаясь стены кончиками пальцев. Хогвартс — как первый мужчина: вне зависимости от того, кто был после, о нем ты помнишь всегда. Хогвартс помнился с теплотой и признательностью, немножко со смущением, немножко со стыдом и немножко с обидой. Ну, а куда деваться, обида всегда есть там, где есть люди. И чем мелочнее обида, тем она больше и злее.
Вот взять хотя бы Малфоя. Ну говорил придурок гадости, и что? Ну сотрясал словами воздух и гермионино чувство собственного достоинства. Гермиона от этого не перестала быть Гермионой, Хогвартс — Хогвартсом, Гарри — Избранным, Волдеморт — мертвым… А обида осталась. И тоже не перестала быть обидой, хотя Малфой и утратил статус врага номер три в личном списке хогвартсской всезнайки.
Да и та злосчастная парта, наверное, тоже никуда не делась…
Гермиона остановилась, с недоумением глядя на лестницу, ведущую в Подземелья: надо же, задумалась и сама не заметила, как сюда пришла. Интересно, это воспоминание о парте привело ее или парта вспомнилась на этом месте?
Неровные сполохи факелов дрожали на каменных ступенях. Сходить, что ли, проверить? Вроде не настолько пьяная, чтобы навернуться с лестницы…
Помявшись несколько мгновений и зачем-то оглянувшись по сторонам, Гермиона стала спускаться вниз, на всякий случай все-таки придерживаясь о стену.
В Подземелье, в кабинете Зельеварения была парта. Вообще-то там было много парт, но эта была особенная.
Студенты Хогвартса не практиковали наскальных росписей типа «Здесь был Джерри». Во всех кабинетах все парты всегда, сколько Гермиона помнила, были чистыми — ну не прижилась в школе традиция письменного народного творчества. Все и всегда, кроме одной.
Третьей парты в крайнем правом ряду в кабинете Зельеварения.
Кто именно выцарапал на ней скабрезную гадость про Гермиону и ее друзей, осталось загадкой, да это было и неважно. Тот факт, что нацарапанная похабень была махровой неправдой, не успокаивал. Гермиона тогда нашла в себе силы гордо проигнорировать издевательство и изобразить, что видала она все эти мерзости в сливном бачке Плаксы Миртл.
Но было невообразимо обидно.
Потом, правда, стало не до обидок — жизнь разворачивалась, как в сказке: чем дальше, тем страшнее. Как известно, все проходит, и страх, и боль, и горе… а вот обида остается всегда. Война кончилась, победители оказались на коне, все прошло — в точности как предсказывал царь Соломон. И всколыхнулось…
Зачем нужно было срочно-обморочно удостовериться, существует ли до сих пор та парта, Гермиона не знала. Стоя перед кабинетом, она еще раз задала себе вопрос: «На кой?», получила от себя ответ: «Хочу и буду!» и осторожно толкнула тяжелую дверь.
Петли даже не скрипнули. В кабинете Зельеварения тоже остался привычный с ученических времен запах горячего металла котлов, вареной зелени и заплесневелой сырости. Обстановка не изменилась, все те же парты, снейповский стол, заваленный пергаментами, груда котлов в углу…
Вспомнилось многое, и все сплошь именно то, что вспоминать хотелось меньше всего. Какая-то ученическая мелочь, всякая малоприятная ерунда настойчиво лезла в голову. Снейповские придирки, провал с Прорицаниями, насмешки Малфоя и Ко, дурацкие сплетни про Гермиону и Гарри, желтые канарейки… По неизвестной причине воспоминания действительно страшные, недетские, военные не причиняли такой боли. А вот то всегдашнее и обыкновенное, то, что должно быть в жизни каждой нормальной девчонки, пусть и отличницы, ничего, кроме глухой обиды, не вызывали. Может, потому, что даже в этой малости — пережить положенное любому ребенку — ей было отказано судьбой и войной?
Гермиона встряхнулась: ну уж вот уж нет уж, так и до пьяных слез недалеко. Еще не хватало! Из этой нездоровой обстановки следовало срочно вытряхнуться. Прогуляться, к примеру, по замку, голову проветрить, Гриффиндорскую гостиную навестить… Может, хоть что-то приятное вспомнится?
Гулкая пустота хогвартсских коридоров выдула из головы все мысли. Удивительное дело — даже запах в замке остался тот же.
Чем пахнет Хогвартс? Легкой сладостью нагретой на камнях пыли, горячей смолой факелов, ментоловым холодком ветра, гудящего в витражах. Хогвартс пахнет кисловатинкой свежего пергамента и душной горечью старого бархата, а еще свежестью первой любви, а еще морской солью первых обид, и карамелью радостей, и корицей счастья, и за всем этим тянется легкий шлейф грусти о прошлом, в которое бессмысленно возвращаться.
Гермиона неторопливо шла по коридору, слегка касаясь стены кончиками пальцев. Хогвартс — как первый мужчина: вне зависимости от того, кто был после, о нем ты помнишь всегда. Хогвартс помнился с теплотой и признательностью, немножко со смущением, немножко со стыдом и немножко с обидой. Ну, а куда деваться, обида всегда есть там, где есть люди. И чем мелочнее обида, тем она больше и злее.
Вот взять хотя бы Малфоя. Ну говорил придурок гадости, и что? Ну сотрясал словами воздух и гермионино чувство собственного достоинства. Гермиона от этого не перестала быть Гермионой, Хогвартс — Хогвартсом, Гарри — Избранным, Волдеморт — мертвым… А обида осталась. И тоже не перестала быть обидой, хотя Малфой и утратил статус врага номер три в личном списке хогвартсской всезнайки.
Да и та злосчастная парта, наверное, тоже никуда не делась…
Гермиона остановилась, с недоумением глядя на лестницу, ведущую в Подземелья: надо же, задумалась и сама не заметила, как сюда пришла. Интересно, это воспоминание о парте привело ее или парта вспомнилась на этом месте?
Неровные сполохи факелов дрожали на каменных ступенях. Сходить, что ли, проверить? Вроде не настолько пьяная, чтобы навернуться с лестницы…
Помявшись несколько мгновений и зачем-то оглянувшись по сторонам, Гермиона стала спускаться вниз, на всякий случай все-таки придерживаясь о стену.
В Подземелье, в кабинете Зельеварения была парта. Вообще-то там было много парт, но эта была особенная.
Студенты Хогвартса не практиковали наскальных росписей типа «Здесь был Джерри». Во всех кабинетах все парты всегда, сколько Гермиона помнила, были чистыми — ну не прижилась в школе традиция письменного народного творчества. Все и всегда, кроме одной.
Третьей парты в крайнем правом ряду в кабинете Зельеварения.
Кто именно выцарапал на ней скабрезную гадость про Гермиону и ее друзей, осталось загадкой, да это было и неважно. Тот факт, что нацарапанная похабень была махровой неправдой, не успокаивал. Гермиона тогда нашла в себе силы гордо проигнорировать издевательство и изобразить, что видала она все эти мерзости в сливном бачке Плаксы Миртл.
Но было невообразимо обидно.
Потом, правда, стало не до обидок — жизнь разворачивалась, как в сказке: чем дальше, тем страшнее. Как известно, все проходит, и страх, и боль, и горе… а вот обида остается всегда. Война кончилась, победители оказались на коне, все прошло — в точности как предсказывал царь Соломон. И всколыхнулось…
Зачем нужно было срочно-обморочно удостовериться, существует ли до сих пор та парта, Гермиона не знала. Стоя перед кабинетом, она еще раз задала себе вопрос: «На кой?», получила от себя ответ: «Хочу и буду!» и осторожно толкнула тяжелую дверь.
Петли даже не скрипнули. В кабинете Зельеварения тоже остался привычный с ученических времен запах горячего металла котлов, вареной зелени и заплесневелой сырости. Обстановка не изменилась, все те же парты, снейповский стол, заваленный пергаментами, груда котлов в углу…
Страница 2 из 10
