Фандом: Ориджиналы. Пыль местами стерта, и эти узоры образуют какой-то сложный орнамент. Хосе щурится, и линии складываются в буквы, буквы — в слова. «Пусть он не умрет», — кротко повторяют они…
Добавить в моё избранное
4 мин, 21 сек 15075
Хосе медленно, тяжело опираясь на трость, подходит к роялю. Инструмент кажется ему огромным, диким зверем, норовящим схватить его за пальцы. На опущенной крышке скопился толстый слой серой пыли. Он не поднимает крышку — она тяжела для его рук. А ведь раньше он ухитрился подхватывать на руки Лидию… Неужели это все прошло? Ну да, прошло. Или нет?
Ноты стоят так же, как и в последний раз. Эмилия, несмотря на его многочисленные напоминания, не успела их спрятать. Что ж, тем лучше. Меньше надо передвигаться по комнате. Он с опаской присаживается на табурет, открывает первую страницу. Это «Кармен». Старик надевает очки и, приподняв брови, читает: «Другу и коллеге ХдС от ХК». Да, великий тенор был конспиратором… Хотя почему «был»? И есть! Хосе листает страницы. Вот пометка от Лидии: она поставила восклицательный знак, чтобы подчеркнуть, где надо играть более выразительно. А вот рука Марио: он тоже решил дать понять, что сцена с цветком, хоть и без слов дона Хозе, все равно важна. Дирижер даже попытался нарисовать взгляд персонажа, устремленный на дерзкую цыганку, но не преуспел, и теперь на полях красуются два хитрых и нечетких пятна.
Старик быстро переворачивает листы и находит, наконец, нужную ему страницу. Карандашом здесь поставлена галочка: они пели это с Лидией на «Фантазии». Стоп. Пел он это один, а выступали на концерте они вместе. Да. Так правильно… Он вспоминает тот день, и морщины на его лбу частично разглаживаются: тогда концерт был успешным. Такие мероприятия всегда проходят успешно: в них гораздо больше командного духа, чем при опере. Тем более что причина была достойной уважения.
Он кладет руки на клавиши. Пальцы плохо слушаются хозяина, но он неторопливо начинает играть. Чистые, легкие звуки; какое наслаждение вновь слушать их! Он почти не смотрит в ноты, помня их наизусть. И вдруг понимает, что сейчас надо или перестать играть, или вступать со своей неизменной партией дона Хозе. Ему кажется, что если рояль замолчит, случится что-то ужасное. И он поет дребезжащим тенорком:
— La fleur que tu m'avais jetee dans ma prison m'etait restee, fletrie et seche, cette fleur gardait toujours sa douce odeur…
Ненавистный тенорок, столь непохожий на его прежний звучный тенор, дребезжит, нещадно издеваясь над его ушами. Во имя всего святого, что с ним произошло? Он не может вновь взять верхние ноты, срывается на средних, а нижние попросту не звучат… В горле першит, и он задыхается от душащих его рыданий. Нет, нет! Это сон! Это просто кошмар! Это не может быть наяву! Вот сейчас он проснется, и того проклятого спектакля не будет…
Но он не просыпается. Пальцы продолжают играть помимо его желания. Эмилия и дети, заслышав его пение, прибегают в комнату, и ему хочется стать опять маленьким мальчиком, спасать щенков из канав и думать лишь о врачебной карьере. И не встречать Лидию! И не слышать ее убежденного: «Так бросайте же университет!» Зачем он ее послушался?
— Идите, — шепчет Хосе родным, не оборачиваясь. — Идите. Все хорошо.
Слезы застилают ему глаза: он остро чувствует несправедливость всего происходящего. Дверь в комнату закрывается. Он остался один. Горящими ненавистью глазами он пожирает ни в чем не повинные ноты; руки непроизвольно сжимаются в кулаки. Неловкий, но не нечаянный взмах руки — и они летят на пол. Он близок к тому, чтобы ткнуть их концом своей палки, так зол он на мир. И прежде всего на себя.
А дребезжащий, чужой, тенорок все звучит в ушах…
Через минуту он смаргивает с ресниц слезы, поднимается с табурета и неловко присаживается на корточки возле либретто. Дарственная надпись отступает назад, и на передний план выходит кроткое лицо его друга. Он недовольно качает головой, и Хосе становится стыдно. Он начинает было ровнять листы, но взгляд его вдруг падает на посторонний листик в крупную клетку с тем же почерком, что и на надписи.
«Хуан, — читает старик, — до меня дошло, что объявили вчера в новостях. Вы в самом деле собираетесь позволить ему петь» Кармен«?! Это самоубийство, сеньор, и больше ничего. Это уже даже не высокое искусство. Всякая опера требует уважения. Вы хотите, чтобы он пел в таком состоянии? Я видел его недавно где-то и могу сказать, что он надорвется, если будет петь. Знаю, его трудно переубедить. Но попробуйте сделать это: он человек умный и сам поймет, что эта авантюра — глупая затея. Тем более, опера у Бизе в четырех действиях — он просто не выдержит такого напряжения.»
С надеждой,
другой дон Хозе
Старик нервно комкает бумагу. Хосе беспокоился о нем, а он об этом даже и не знал… Взгляд его натыкается на угол под роялем. Там никто пыль не вытирал никогда, и она лежит толстым слоем. На стене в этом углу висит маленькая икона Богоматери. Не так давно, когда он все еще лежал пластом в своей комнате, здесь запиралась на десять минут Марта, вечно ищущая уединения и вечно не находящая его.
Ноты стоят так же, как и в последний раз. Эмилия, несмотря на его многочисленные напоминания, не успела их спрятать. Что ж, тем лучше. Меньше надо передвигаться по комнате. Он с опаской присаживается на табурет, открывает первую страницу. Это «Кармен». Старик надевает очки и, приподняв брови, читает: «Другу и коллеге ХдС от ХК». Да, великий тенор был конспиратором… Хотя почему «был»? И есть! Хосе листает страницы. Вот пометка от Лидии: она поставила восклицательный знак, чтобы подчеркнуть, где надо играть более выразительно. А вот рука Марио: он тоже решил дать понять, что сцена с цветком, хоть и без слов дона Хозе, все равно важна. Дирижер даже попытался нарисовать взгляд персонажа, устремленный на дерзкую цыганку, но не преуспел, и теперь на полях красуются два хитрых и нечетких пятна.
Старик быстро переворачивает листы и находит, наконец, нужную ему страницу. Карандашом здесь поставлена галочка: они пели это с Лидией на «Фантазии». Стоп. Пел он это один, а выступали на концерте они вместе. Да. Так правильно… Он вспоминает тот день, и морщины на его лбу частично разглаживаются: тогда концерт был успешным. Такие мероприятия всегда проходят успешно: в них гораздо больше командного духа, чем при опере. Тем более что причина была достойной уважения.
Он кладет руки на клавиши. Пальцы плохо слушаются хозяина, но он неторопливо начинает играть. Чистые, легкие звуки; какое наслаждение вновь слушать их! Он почти не смотрит в ноты, помня их наизусть. И вдруг понимает, что сейчас надо или перестать играть, или вступать со своей неизменной партией дона Хозе. Ему кажется, что если рояль замолчит, случится что-то ужасное. И он поет дребезжащим тенорком:
— La fleur que tu m'avais jetee dans ma prison m'etait restee, fletrie et seche, cette fleur gardait toujours sa douce odeur…
Ненавистный тенорок, столь непохожий на его прежний звучный тенор, дребезжит, нещадно издеваясь над его ушами. Во имя всего святого, что с ним произошло? Он не может вновь взять верхние ноты, срывается на средних, а нижние попросту не звучат… В горле першит, и он задыхается от душащих его рыданий. Нет, нет! Это сон! Это просто кошмар! Это не может быть наяву! Вот сейчас он проснется, и того проклятого спектакля не будет…
Но он не просыпается. Пальцы продолжают играть помимо его желания. Эмилия и дети, заслышав его пение, прибегают в комнату, и ему хочется стать опять маленьким мальчиком, спасать щенков из канав и думать лишь о врачебной карьере. И не встречать Лидию! И не слышать ее убежденного: «Так бросайте же университет!» Зачем он ее послушался?
— Идите, — шепчет Хосе родным, не оборачиваясь. — Идите. Все хорошо.
Слезы застилают ему глаза: он остро чувствует несправедливость всего происходящего. Дверь в комнату закрывается. Он остался один. Горящими ненавистью глазами он пожирает ни в чем не повинные ноты; руки непроизвольно сжимаются в кулаки. Неловкий, но не нечаянный взмах руки — и они летят на пол. Он близок к тому, чтобы ткнуть их концом своей палки, так зол он на мир. И прежде всего на себя.
А дребезжащий, чужой, тенорок все звучит в ушах…
Через минуту он смаргивает с ресниц слезы, поднимается с табурета и неловко присаживается на корточки возле либретто. Дарственная надпись отступает назад, и на передний план выходит кроткое лицо его друга. Он недовольно качает головой, и Хосе становится стыдно. Он начинает было ровнять листы, но взгляд его вдруг падает на посторонний листик в крупную клетку с тем же почерком, что и на надписи.
«Хуан, — читает старик, — до меня дошло, что объявили вчера в новостях. Вы в самом деле собираетесь позволить ему петь» Кармен«?! Это самоубийство, сеньор, и больше ничего. Это уже даже не высокое искусство. Всякая опера требует уважения. Вы хотите, чтобы он пел в таком состоянии? Я видел его недавно где-то и могу сказать, что он надорвется, если будет петь. Знаю, его трудно переубедить. Но попробуйте сделать это: он человек умный и сам поймет, что эта авантюра — глупая затея. Тем более, опера у Бизе в четырех действиях — он просто не выдержит такого напряжения.»
С надеждой,
другой дон Хозе
Старик нервно комкает бумагу. Хосе беспокоился о нем, а он об этом даже и не знал… Взгляд его натыкается на угол под роялем. Там никто пыль не вытирал никогда, и она лежит толстым слоем. На стене в этом углу висит маленькая икона Богоматери. Не так давно, когда он все еще лежал пластом в своей комнате, здесь запиралась на десять минут Марта, вечно ищущая уединения и вечно не находящая его.
Страница 1 из 2
