Добровольный выбор

Драко. Любовь

Всё начинается очень просто — сесть за стол, опустить руку в карман, достать позолоченный ключ. Открыть нижний ящик, вытащить фиктивные бумаги (мои святые «пустышки»), снять первое дно и подрагивающей рукой достать толстую тетрадь в кожаном переплёте.

Глубоко вдохнуть, избавляясь от нахлынувших воспоминаний, и прошептать заклинание.

Ты бы сказала, что кожа — это слишком банально.

Ты бы сказала, что дневники — это непростительный моветон.

Ты бы посоветовала оставить эти дешевые понты для первокурсников, и, наконец, заняться своей жизнью всерьёз.

Но мне совершенно нет дела до того, что ты возможно бы произнесла, если бы была здесь — потому что этого никогда не случится. Единственный человек, которому есть доступ в эту комнату — мой сын. Но пока его интересуют лишь зачарованный глобус в углу и летающие пергаменты с отчётностью от подчинённых.

В кабинете я провожу времени больше, чем с собственной женой, и она давно считает, что у меня есть любовница.

Как же.

Есть.

Целых две: работа и твоя фотография.

Не так. Наша фотография. Единственная и случайная, сделанная Лавгуд в самый сокровенный момент нашей с тобой близости — чтения одного учебника на двоих.

(Грейнджер, как думаешь, она всё ещё хранит нашу тайну?)

Мне сорок и всё, что осталось — это смотреть на неё изредка и, закрывая глаза, вспоминать твой хохот. Твой заливистый, бешеный, полубезумный смех. Ты ведь никогда не смеялась тихо, никогда не старалась быть утончённой или изящной. Ты — это всегда была ты: растрёпанная, чумазая и громкая. На твоём фоне даже мантикоры выглядели бы балеринами, не то что другие женщины, но я тобой восхищался.

Силой твоего духа, верой в лучшее, неизлечимым оптимизмом и желанием жить.

Чёрт возьми, это было двадцать лет назад, а я до сих пор помню, как вчера, твой единственный робкий поцелуй.

В лазарете было холодно, я лежал под тремя одеялами и не мог уснуть, но когда услышал звук твоих шагов, тут же закрыл глаза. Не удивляйся, я знал твою поступь лучше, чем походку собственной матери. Я до сих пор помню её лучше, чем звон тонких каблучков своей супруги.

— Как же так, — вот что ты сказала, немного помолчав. — Как же так.

Твой всхлип вспорол тишину лазарета острым ножом безысходности, навсегда разделяя нас на две неравные части.

Ты ещё немного посидела, держа меня за руку (Мерлин, каких усилий мне стоило унять дрожь!), а потом встала с кровати и поцеловала меня в щёку. Это было настолько трепетно, так невесомо, что мне показалось, будто я всё это выдумал. В один миг мне стало жарко: лицо горело, глаза слезились, а сердце с бешеной силой ускоряло свой бег.

Если бы не эта твоя маггловская физика, оно бы выпрыгнуло из груди и помчалось вслед твоим удаляющимся шагам.

Мои щеки пылали ещё двое суток после твоего ухода.

Что до сегодняшнего дня, то я почти счастлив.

Мой сын совершенно не похож на меня — он копия матери, и за это я благодарен всем существующим богам — нашим и вашим, Грейнджер.

Он добрый, чуткий, умный не по годам, любопытный, и в будущем — вечная заноза учителям в Хогвартсе. Ему всего семь, а энергии, как в маленьком гиппогрифе. Он мечтает о единороге, обожает своего личного домовика и читает абсолютно всё, что пишут о вашей троице в газетах.

Моя жена — образец для подражания, законодательница моды современного магического мира и, как ни странно, очень мудрая женщина. Она знает, что я её не люблю, но никогда (ты слышишь, ни разу!) не упрекнула меня этим.

Как-то я спросил, счастлива ли она.

— Я знала, на что иду, Драко, — и больше к этой теме мы не возвращались.

Ты счастлива?

Ты вспоминаешь меня хоть иногда?

Что ты ощущаешь, внезапно сталкиваясь со мной взглядом на официальных приёмах или в книжном?

Как объясняешься с мужем, который всегда замечает перемену в твоём настроении после этих случайных встреч?

Что отвечаешь детям, когда они спрашивают о том, почему ты такая грустная? Сильнее ли ты их обнимаешь, прощаешь ли им проступки, чувствуя себя виноватой?

Я — да.

Я смотрю в глаза собственному сыну и каждый раз умираю. Умираю — потому что у него не твои кудри и другой цвет глаз. Потому что у него правильный прикус. Потому что в нём нет и никогда не будет того-самого-фирменного-занудства-Грейнджер.

Внутри я давно мёртв, и если бы не ты, оживляющая меня с каждой такой встречей, то я давно бы пустил себе Аваду в грудь.

Нам по сорок лет, Грейнджер, а мы всё такие же идиоты, как тогда, после войны.

Нам по сорок лет, а мы застряли в том послевоенном времени, когда не было своих и чужих, когда грани стёрлись и были просто люди: живые и мёртвые, богатые и бедные, потерявшие всё и обретшие кого-то.

Я обрёл тебя, Грейнджер.