Фандом: Гарри Поттер. Лечить раны телесные она давно привыкла. Но что делать с ранами на чужой душе?
Добавить в моё избранное
7 мин, 47 сек 11076
Мертвых было много.
Смерть летала над Хогвартсом и смеялась над жалкими потугами магов победить ее. Та ли это была Смерть, которая когда-то щедро раздала свои Дары, или ее тень, или ее беспощадный потомок, никто не знал. Смерть как будто кричала — это вам в наказание за то, что вы надеялись на ваши бесполезные зелья, никчемные заклинания и никогда не ценили человеческую жизнь.
Мертвые не оживали.
Мертвых никто не считал.
Мертвых было много с обеих сторон, но Поппи не помнила, чтобы кто-нибудь их оплакивал. Это была победа — странная, непостижимая, какая-то искусственная, как игра, в которой умирали почему-то по-настоящему, в которой было лишь одно условие — или Гарри Поттер, или Волдеморт, а остальные не в счет. Как квиддич — игра не закончена, пока не поймают снитч.
Поппи стояла тогда вместе со всеми в Большом зале и запоздало осознавала, что почти никогда не видела смерть. Кажется, этот несчастный мальчик, Седрик Диггори, бессчетные тысячи лет назад. Несчастный случай, но тогда Поппи была готова к этому. Готова как медик, не более, — собственные крики она слышала сейчас как наяву.
— На вашем проклятом Турнире погибают дети!
— Они не дети, — пыталась вразумить ее МакГонагалл, — уже совершеннолетние… взрослые люди.
— От того, что вчера ребенку исполнилось семнадцать лет, он не перестал быть ребенком, Минерва! — Поппи срывала голос, и Дамблдора, укоризненно качавшего головой, она была готова удавить самым вульгарным маггловским способом — собственными руками. — Вы радуетесь тому, что в эти стены может постучаться Смерть!
— Разве вы не справитесь с ней, Поппи? — улыбнулся Дамблдор, недобро блеснув стеклами очков. — Вы вылечили тех, кто пострадал от василиска, дорогая, вы почти всемогущая. Не стоит так относиться к Турниру, это великая честь для нас.
Поппи качала головой, но что значило ее мнение против престижа Хогвартса? Ничего. Что вообще значило мнение школьной медсестры и для кого, если только для друзей ее несмышленых и рисковых пациентов. Поппи всегда боялась, что однажды кто-то, кого она помнила живым и иногда даже здоровым, останется неподвижен и бездыханен… мертв. И она ничего не сможет сделать.
Сейчас этот страх остался в прошлом, потому что пришел и показал, на что в самом деле способен. Поппи капитулировала.
Сейчас она переживала боль тех, кто остался в живых.
Пути Хогвартс-Экспресса были разбиты, «Ночной Рыцарь» смог забрать только тех пострадавших, кому не навредила бы сумасшедшая езда, да и то принимали защитников Хогвартса в Мунго не очень охотно: больница была переполнена. Исключались аппарация, камины, порталы. Поппи металась между кроватями раненых, путая зелья и спохватываясь в последний момент, и истерически смеялась про себя: магглы, эти никчемные магглы, презираемые большинством даже самых лояльных волшебников, могли наплевать на расстояния, недоступность, непогоду, отсутствие дорог. Они, вынужденные обходиться своими ничтожными силами, не умеющие даже зажечь самый простенький Люмос, боролись за каждую жизнь. А они? А она?
В Больничном крыле, под присмотром школьной медсестры Поппи Помфри, оставались самые тяжелые и безнадежные пациенты. Каждый из них мог в любой момент умереть.
Чуть ли не в первый раз за свою долгую жизнь Поппи Помфри готова была сдаться.
«Время лечит», — вспоминала она бездарную фразу и то, как всегда смеялась над ней. Время? Чушь! Лечит умение колдомедика, даже кости можно вырастить за ночь, а срастить и вовсе за несколько минут. Что оно может, это чертово время, разве только дать настояться нужному зелью, но у хорошего колдомедика все всегда под рукой. Мертвых время все равно не вернет. Их можно только вырвать из костлявых уродливых лап.
«Время убивает», — думала Поппи, заранее зная, что Смерть все равно однажды окажется проворнее, и стоит на секунду замешкаться, как эта ехидная злобная дрянь ухватит свою жертву и утащит ее, оставив тело, и останется только накрыть его простыней и запомнить, что к этой кровати подходить больше не имеет никакого смысла.
Эту девочку, изломанную, всю в крови, Поппи не узнала, сначала приняв ее за случайную жертву. Аберфорт Дамблдор, старый пень, держал ее на руках как мешок, и Поппи, ахнув, закричала на него, засуетилась, завертела головой в поисках свободной кровати. Аберфорт что-то нес про оборотня, про полнолуние, но Поппи его не слушала, останавливая кровь, вправляя переломанные кости, вливая в рот девчонке костерост. Аберфорт говорил что-то про то, что раны, оставленные оборотнем, не заживают, и Поппи только отмахивалась от его болтовни, закрывая обезображенное лицо девочки повязками, пропитанными целебными мазями.
Она вспомнила ее имя, только когда обернулась на стон мальчика с соседней кровати. Лаванда Браун, семикурсница, кажется, никогда не была ее пациенткой. Милая, забавная, глупенькая девочка, хорошенькая…
Была.
Смерть летала над Хогвартсом и смеялась над жалкими потугами магов победить ее. Та ли это была Смерть, которая когда-то щедро раздала свои Дары, или ее тень, или ее беспощадный потомок, никто не знал. Смерть как будто кричала — это вам в наказание за то, что вы надеялись на ваши бесполезные зелья, никчемные заклинания и никогда не ценили человеческую жизнь.
Мертвые не оживали.
Мертвых никто не считал.
Мертвых было много с обеих сторон, но Поппи не помнила, чтобы кто-нибудь их оплакивал. Это была победа — странная, непостижимая, какая-то искусственная, как игра, в которой умирали почему-то по-настоящему, в которой было лишь одно условие — или Гарри Поттер, или Волдеморт, а остальные не в счет. Как квиддич — игра не закончена, пока не поймают снитч.
Поппи стояла тогда вместе со всеми в Большом зале и запоздало осознавала, что почти никогда не видела смерть. Кажется, этот несчастный мальчик, Седрик Диггори, бессчетные тысячи лет назад. Несчастный случай, но тогда Поппи была готова к этому. Готова как медик, не более, — собственные крики она слышала сейчас как наяву.
— На вашем проклятом Турнире погибают дети!
— Они не дети, — пыталась вразумить ее МакГонагалл, — уже совершеннолетние… взрослые люди.
— От того, что вчера ребенку исполнилось семнадцать лет, он не перестал быть ребенком, Минерва! — Поппи срывала голос, и Дамблдора, укоризненно качавшего головой, она была готова удавить самым вульгарным маггловским способом — собственными руками. — Вы радуетесь тому, что в эти стены может постучаться Смерть!
— Разве вы не справитесь с ней, Поппи? — улыбнулся Дамблдор, недобро блеснув стеклами очков. — Вы вылечили тех, кто пострадал от василиска, дорогая, вы почти всемогущая. Не стоит так относиться к Турниру, это великая честь для нас.
Поппи качала головой, но что значило ее мнение против престижа Хогвартса? Ничего. Что вообще значило мнение школьной медсестры и для кого, если только для друзей ее несмышленых и рисковых пациентов. Поппи всегда боялась, что однажды кто-то, кого она помнила живым и иногда даже здоровым, останется неподвижен и бездыханен… мертв. И она ничего не сможет сделать.
Сейчас этот страх остался в прошлом, потому что пришел и показал, на что в самом деле способен. Поппи капитулировала.
Сейчас она переживала боль тех, кто остался в живых.
Пути Хогвартс-Экспресса были разбиты, «Ночной Рыцарь» смог забрать только тех пострадавших, кому не навредила бы сумасшедшая езда, да и то принимали защитников Хогвартса в Мунго не очень охотно: больница была переполнена. Исключались аппарация, камины, порталы. Поппи металась между кроватями раненых, путая зелья и спохватываясь в последний момент, и истерически смеялась про себя: магглы, эти никчемные магглы, презираемые большинством даже самых лояльных волшебников, могли наплевать на расстояния, недоступность, непогоду, отсутствие дорог. Они, вынужденные обходиться своими ничтожными силами, не умеющие даже зажечь самый простенький Люмос, боролись за каждую жизнь. А они? А она?
В Больничном крыле, под присмотром школьной медсестры Поппи Помфри, оставались самые тяжелые и безнадежные пациенты. Каждый из них мог в любой момент умереть.
Чуть ли не в первый раз за свою долгую жизнь Поппи Помфри готова была сдаться.
«Время лечит», — вспоминала она бездарную фразу и то, как всегда смеялась над ней. Время? Чушь! Лечит умение колдомедика, даже кости можно вырастить за ночь, а срастить и вовсе за несколько минут. Что оно может, это чертово время, разве только дать настояться нужному зелью, но у хорошего колдомедика все всегда под рукой. Мертвых время все равно не вернет. Их можно только вырвать из костлявых уродливых лап.
«Время убивает», — думала Поппи, заранее зная, что Смерть все равно однажды окажется проворнее, и стоит на секунду замешкаться, как эта ехидная злобная дрянь ухватит свою жертву и утащит ее, оставив тело, и останется только накрыть его простыней и запомнить, что к этой кровати подходить больше не имеет никакого смысла.
Эту девочку, изломанную, всю в крови, Поппи не узнала, сначала приняв ее за случайную жертву. Аберфорт Дамблдор, старый пень, держал ее на руках как мешок, и Поппи, ахнув, закричала на него, засуетилась, завертела головой в поисках свободной кровати. Аберфорт что-то нес про оборотня, про полнолуние, но Поппи его не слушала, останавливая кровь, вправляя переломанные кости, вливая в рот девчонке костерост. Аберфорт говорил что-то про то, что раны, оставленные оборотнем, не заживают, и Поппи только отмахивалась от его болтовни, закрывая обезображенное лицо девочки повязками, пропитанными целебными мазями.
Она вспомнила ее имя, только когда обернулась на стон мальчика с соседней кровати. Лаванда Браун, семикурсница, кажется, никогда не была ее пациенткой. Милая, забавная, глупенькая девочка, хорошенькая…
Была.
Страница 1 из 3
