Фандом: Гарри Поттер. Лечить раны телесные она давно привыкла. Но что делать с ранами на чужой душе?
Добавить в моё избранное
7 мин, 47 сек 11077
Поппи было без разницы — Лаванда Браун далеко не единственная на ее попечении. Обезображена? Главное, что не обращена. Главное, что ей можно и нужно облегчить боли, остальное решится потом. Время лечит. По крайней мере, телесные раны. По крайней мере, дает им возможность зажить.
Дни сменялись ночами, в окнах брезжил болезненный тусклый рассвет, гулким эхом хихикала Смерть, потирая тощие руки, а быть может, просто возвращались в разрушенную совятню совы. А Поппи не отходила от своих пациентов.
Иногда выпадали свободные часы: по палате не метались отчаянные стоны, и Поппи могла бы немного поспать. Но зелье сна без сновидений не помогало, а спать без него было просто немыслимо — рассудок попадал в настоящее логово боггартов. Где-то предел человеческих возможностей вступил в конфликт с немудреным волшебством, настойки и отвары не могли справиться с изуродованным войной разумом. Маги никогда не умели лечить душевные раны. Поппи ложилась на жесткую кушетку лишь потому, что ей изменяло уже не сознание, а тело.
Снов не было, но не было и сна, был полубред, и в этом полубреду раздавались крики, и надо было куда-то бежать, что-то делать, кого-то спасать от Смерти. Поппи металась в кошмарах наяву, а потом вставала и шла к пациентам. От зелья, помогавшего сохранить бодрость и ясность ума, ее уже тошнило, но так было лучше для всех.
— Это костерост. У нее все руки и ноги переломаны. И еще четыре ребра. А ты так неаккуратно её нёс, будто мешок с картошкой. Тазовые кости, слава Мерлину, целы, значит, когда-нибудь родить сможет. Если только найдется, от кого. Ужас, что он с ней сделал! Как теперь девчонке жить с таким лицом?
Поппи понимала, что говорит совсем не то, что следует. Какие роды? Это разве сейчас главное? Замуж, дети, жить… Жить! Она должна жить, жить во что бы то ни стало, раз уж от нее однажды отогнали Смерть. Аберфорт только переминался с ноги на ногу и что-то бормотал в свое оправдание о напавшем на девчонку Грейбеке, о своих опасениях, о том, что Грейбек уже покойник. «Что бы раньше не уничтожить всю эту мразь», — хотела было заорать на совершенно невиноватого Аберфорта Поппи, но осеклась. Она зачем-то выясняла, укусил ли Грейбек свою несчастную жертву или нет, узнавала, когда полнолуние, хотя прекрасно знала… Ремус Люпин, оборотень, чудовище, милый, добрый и безответный, поверивший ей с самого первого взгляда и доверчиво вложивший детскую ручку в ее ладонь, — Ремус Люпин, который тоже достался проклятой Смерти, не был оборотнем в эту ночь, а значит, не был им и Грейбек, и девчонке ничего не грозило.
Поппи еще долго бредила, и Аберфорт ей поддакивал, — нечто вроде общего помутнения рассудка: притворись сама перед собой никчемной дурой и сбеги на несколько минут от той реальности, что сейчас разъест мозг и сердце, как неправильно сваренное зелье.
МакГонагалл тоже паниковала, опасаясь, что девчонка стала оборотнем, а у Поппи, совсем одуревшей от бессонницы, даже не было сил возразить. Она предпочитала со всем соглашаться, даже с такой очевидной глупостью, как «ликантропия в легкой форме», хотя больше всего ей хотелось во все горло заорать, что еще с того года, когда Дамблдор сообщил ей о новом ученике и приказал посадить Гремучую Иву, во всей Британии не было лучшего специалиста по ликантропии, чем школьная медсестра. МакГонагалл сказала очередную глупость:
— Поппи, прими меры, чтобы обезопасить себя. Мало ли. Ликантропия в слабой форме может, конечно, быть и безобидной, как у Билла Уизли, но, кто знает, какие еще симптомы могут проявиться.
— Приму, конечно. За меня не переживай. — В голове у Поппи шумело, перед глазами все плыло. Ей хотелось ударить МакГонагалл с ее бессмысленными расспросами и не менее бессмысленными опасениями.
— Слушай, Поппи, тут еще одно дело… Очень неприятное.
Поппи устало и обреченно взглянула на нее. Минерва МакГонагалл тоже была странной, изменившейся и непривычной, «не такой». Поппи вспомнила — Орден Феникса, нечто, не имевшее ни реальной силы, ни реальной власти, тоже не жаловало Смерть. Врагов, наверное, стоило научиться убивать еще двадцать лет назад, и тогда, может быть, Смерть приняла бы эти щедрые жертвы. Но МакГонагалл тоже никогда не видела столько мертвых.
— Родители несчастной девочки погибли, отец — от рук Пожирателей, мать — от сердечного приступа.
И что теперь с этим делать, успела подумать Поппи, как девчонка зашлась в крике. Слышала… Теряя сознание от усталости, Поппи успокаивала девчонку, вливала ей зелье сна без сновидений и слушала стоны МакГонагалл. Мир катился куда-то к дракклам на рога.
Смерть ушла, признав поле битвы за Поппи.
В Больничном крыле оставалась только Браун. Исхудавшая, словно кукла, вырезанная из пергамента, тусклая, со стеклянным взглядом. Молчаливая и озлобленная, но Поппи ее не винила.
Жизнь понемногу входила в свою колею.
«Время лечит», — повторяла Поппи про себя, хотя сама не верила в это.
Дни сменялись ночами, в окнах брезжил болезненный тусклый рассвет, гулким эхом хихикала Смерть, потирая тощие руки, а быть может, просто возвращались в разрушенную совятню совы. А Поппи не отходила от своих пациентов.
Иногда выпадали свободные часы: по палате не метались отчаянные стоны, и Поппи могла бы немного поспать. Но зелье сна без сновидений не помогало, а спать без него было просто немыслимо — рассудок попадал в настоящее логово боггартов. Где-то предел человеческих возможностей вступил в конфликт с немудреным волшебством, настойки и отвары не могли справиться с изуродованным войной разумом. Маги никогда не умели лечить душевные раны. Поппи ложилась на жесткую кушетку лишь потому, что ей изменяло уже не сознание, а тело.
Снов не было, но не было и сна, был полубред, и в этом полубреду раздавались крики, и надо было куда-то бежать, что-то делать, кого-то спасать от Смерти. Поппи металась в кошмарах наяву, а потом вставала и шла к пациентам. От зелья, помогавшего сохранить бодрость и ясность ума, ее уже тошнило, но так было лучше для всех.
— Это костерост. У нее все руки и ноги переломаны. И еще четыре ребра. А ты так неаккуратно её нёс, будто мешок с картошкой. Тазовые кости, слава Мерлину, целы, значит, когда-нибудь родить сможет. Если только найдется, от кого. Ужас, что он с ней сделал! Как теперь девчонке жить с таким лицом?
Поппи понимала, что говорит совсем не то, что следует. Какие роды? Это разве сейчас главное? Замуж, дети, жить… Жить! Она должна жить, жить во что бы то ни стало, раз уж от нее однажды отогнали Смерть. Аберфорт только переминался с ноги на ногу и что-то бормотал в свое оправдание о напавшем на девчонку Грейбеке, о своих опасениях, о том, что Грейбек уже покойник. «Что бы раньше не уничтожить всю эту мразь», — хотела было заорать на совершенно невиноватого Аберфорта Поппи, но осеклась. Она зачем-то выясняла, укусил ли Грейбек свою несчастную жертву или нет, узнавала, когда полнолуние, хотя прекрасно знала… Ремус Люпин, оборотень, чудовище, милый, добрый и безответный, поверивший ей с самого первого взгляда и доверчиво вложивший детскую ручку в ее ладонь, — Ремус Люпин, который тоже достался проклятой Смерти, не был оборотнем в эту ночь, а значит, не был им и Грейбек, и девчонке ничего не грозило.
Поппи еще долго бредила, и Аберфорт ей поддакивал, — нечто вроде общего помутнения рассудка: притворись сама перед собой никчемной дурой и сбеги на несколько минут от той реальности, что сейчас разъест мозг и сердце, как неправильно сваренное зелье.
МакГонагалл тоже паниковала, опасаясь, что девчонка стала оборотнем, а у Поппи, совсем одуревшей от бессонницы, даже не было сил возразить. Она предпочитала со всем соглашаться, даже с такой очевидной глупостью, как «ликантропия в легкой форме», хотя больше всего ей хотелось во все горло заорать, что еще с того года, когда Дамблдор сообщил ей о новом ученике и приказал посадить Гремучую Иву, во всей Британии не было лучшего специалиста по ликантропии, чем школьная медсестра. МакГонагалл сказала очередную глупость:
— Поппи, прими меры, чтобы обезопасить себя. Мало ли. Ликантропия в слабой форме может, конечно, быть и безобидной, как у Билла Уизли, но, кто знает, какие еще симптомы могут проявиться.
— Приму, конечно. За меня не переживай. — В голове у Поппи шумело, перед глазами все плыло. Ей хотелось ударить МакГонагалл с ее бессмысленными расспросами и не менее бессмысленными опасениями.
— Слушай, Поппи, тут еще одно дело… Очень неприятное.
Поппи устало и обреченно взглянула на нее. Минерва МакГонагалл тоже была странной, изменившейся и непривычной, «не такой». Поппи вспомнила — Орден Феникса, нечто, не имевшее ни реальной силы, ни реальной власти, тоже не жаловало Смерть. Врагов, наверное, стоило научиться убивать еще двадцать лет назад, и тогда, может быть, Смерть приняла бы эти щедрые жертвы. Но МакГонагалл тоже никогда не видела столько мертвых.
— Родители несчастной девочки погибли, отец — от рук Пожирателей, мать — от сердечного приступа.
И что теперь с этим делать, успела подумать Поппи, как девчонка зашлась в крике. Слышала… Теряя сознание от усталости, Поппи успокаивала девчонку, вливала ей зелье сна без сновидений и слушала стоны МакГонагалл. Мир катился куда-то к дракклам на рога.
Смерть ушла, признав поле битвы за Поппи.
В Больничном крыле оставалась только Браун. Исхудавшая, словно кукла, вырезанная из пергамента, тусклая, со стеклянным взглядом. Молчаливая и озлобленная, но Поппи ее не винила.
Жизнь понемногу входила в свою колею.
«Время лечит», — повторяла Поппи про себя, хотя сама не верила в это.
Страница 2 из 3
