Хрустальное спасибо

A big one

Я разлепляю веки, переворачиваясь на бок. Кожу холодят простыни, волосы разметались по подушке змеями: они лезут нос, рот, застревают в ресницах. Мое томное и медленное утро всегда начинается так — с утренней прохлады и яркого солнечного света.

Мое томное утро вот уже два месяца начинается с твоего поцелуя — аккуратного, спокойного, уверенного. Ты легко прикасаешься своими тонкими губами к моим и постепенно, не встретив препятствий, углубляешь поцелуй. Я позволяю себе закрыть глаза, откинуться на подушки и, чуть откатившись в центр кровати, приобнять тебя за плечи. Наши тела еще спят, мышцы не хотят слушаться, суставы не отошли от многочасового бездействия, поэтому мы движемся плавно и размеренно. Мы никуда не спешим, нам незачем спешить.

Потом — завтрак.

Я спокойно глотаю свою остывшую овсянку, пока ты заливаешь молоком сухой маггловский завтрак. Ты выглядишь довольным и сытым, словно мартовский кот. Мартовский кот, уплетающий шоколадные шарики Несквик.

— Сегодня очень тепло, — я поднимаю голову от своей овсянки и смотрю на тебя. Ты молча поглощаешь шоколадные хлопья за обе щеки, игнорируя все вокруг. Я говорю с тобой по привычке, хотя знаю, что ты все равно не слышишь.

Ты не слушаешь меня по утрам. Ты не слушаешь, не отвечаешь и не воспринимаешь окружающий мир до тех пор, пока не получишь свою порцию шоколадных хлопьев и не выпьешь две чашки двойного эспрессо. Это твой персональный утренний ритуал, и я не вижу смысла что-либо менять.

Я привыкла к тридцати минутам абсолютной утренней тишины, она перестала меня раздражать.

Спустя четверть часа мы уже идем в гардеробную. Тебе сегодня с утра нужно быть в министерстве, а я привычно просто следую за тобой. Я слишком многое стала делать по привычке, но это меня не удивляет.

Иногда я думаю, как же все эти месяцы, что мы провели в твоем поместье до того, как я окончательно вернулась? Я все время думаю, чего это тебе стоило.

… вернул меня сюда. Приучил, приручил, заставил привыкнуть к себе. Заставил тебя полюбить.

И я тебе благодарна.

— Гермиона, — чей-то голос звучит где-то рядом и нигде конкретно, — Гермиона, сосредоточьтесь.

Открываю глаза, не понимая, что происходит. Яркий искусственный свет бьет по моим зрачкам, превращая их в точки, окончательно меня дезориентируя. Воздух сухой, чистый и пахнет травами. Так пахло в лазарете у мадам Помфри.

Когда голос снова зовет меня по имени, глаза уже начинают привыкать к освещению, и у меня получается оглядеться. Оказывается, я нахожусь в очень светлом помещении, сплошь и рядом состоящем из окон и голых стен. Все белое, но теперь хотя бы имеет формы и очертания, имеет физическое проявление, пространственные характеристики, хоть какое-то подобие реальности — и от этого становится легче.

— Гермиона? — человек в лимонном халате смотрит на меня, улыбаясь, а я не знаю, что и сказать. Открываю рот, хватаю воздух, закрываю рот (в данный момент я и правда похожа на эту мерзкую рыбу-ежа, Драко, признаю). — Гермиона, вы знаете, где вы?

— Чис… чист… — горло сухое и саднит, словно я много дней молчала. Человек, до боли напоминающий мне целителя, подает стакан воды, и я жадно выпиваю его до дна.

— Лучше?

— Угу.

— Гермиона, вы знаете, где находитесь?

— Место очень напоминает больницу святого Мунго, мистер… — читаю имя на бейджике, — мистер Кингсман.

— Да, Гермиона, вы правы. Это больница Святого Мунго, — целитель почему-то очень радуется тому факту, что я смогла сопоставить дважды два и сделать выводы. — А вы знаете, какое сейчас число?

— Подозреваю, что середина сентября.

— Верно, четырнадцатое, если быть точным, — мистер Кингсман только в ладоши от счастья не хлопает. — А какой год?

— Вы серьезно? — меня уже порядком раздражает его жизнерадостный вид. Такое ощущение, что я не в чистилище попала, а из мертвых возродилась. — Зачем вам это, у вас календаря, что ли, нет?

— Есть, конечно, — его, похоже, моя грубость совершенно не задела. — Но мне нужно, чтобы вы сами сказали мне, какой сейчас год.

— Мерлин, если это какой-нибудь экзамен при входе в чистилище, то какой-то он странный. Я думала, что будут спрашивать о грехах или там недостойных мыслях, — я замолчала, потому что целитель странно на меня посмотрел. — Ну, когда я последний раз возвращалась, был две тысячи второй, если я не ошибаюсь.

Непонимание, тенью скользнувшее по лицу целителя, меня смутило. Я не совсем понимала, что происходит, пока не перевела взгляд на прикроватную тумбочку. На ней стоял календарь с колдографиями пейзажей. Дата, обозначенная там, была явно неверной.

Тебе хватает того, что у тебя есть.

Тебе хватает насмотреться на «мерзких бюрократов» на работе, утомиться от«бумажной мозгоебли» в кабинете, а потом, придя ко мне, сесть в моих ногах и уронить на них голову.