Хрустальное спасибо

— Поч… В смысле, как… То есть…

Я хочу спросить, почему он это сделал.

Я хочу спросить, зачем он это сделал.

Я хочу спросить, для чего он это сделал.

— Он сказал, что его пугает окружающий мир, — Кингсман все так же стоит в проходе. — Он сказал, что на него давит небо, — и замолкает.

В тот момент, когда я собираюсь сказать ему, что в этом нет его вины, он дергается и как-то отчаянно спрашивает:

— Гермиона, на вас давит небо?

«Вы тоже выйдете из окна, как только я дам вам пропуск?» — вот что он хочет знать.

— Нет. Небо на меня не давит.

— А что на вас давит?

— Свет, — вырывается из моего рта раньше, чем я успеваю себя остановить. Я не собиралась с ним откровенничать, не собиралась говорить ему о моих кошмарах и страхах. Не собиралась искать помощи. Но оттого, как он стоит здесь, скукожившийся и жалкий, от того, какой безумной надеждой и ожиданием сочится его взгляд, я теряюсь.

Одно дело видеть, что у человека есть семья, увлечения, жизнь. Одно дело знать, что он может смеяться, грустить, обижаться, расстраиваться. И совсем другое — смотреть, как этот самый далекий, призрачный, нерушимый образ человека-без-проблем-и-переживаний трескается у тебя на глазах.

— На меня давит свет, целитель Кингсман.

— Свет, — тупо повторяет он и закрывает глаза.

Мы стоим в гробовом молчании пару минут, когда он открывает глаза:

— Когда свет становится ярче, Гермиона, закрывайте глаза. В реальности с плотно закрытыми веками всегда темнее, — говорит он и выходит из каморки.

Я следую за ним, не совсем понимая, что теперь делать.

— Позовите домовика, вы ведь можете?

— Угу.

Через пару минут я уже стою перед открытым настежь окном в своей комнате Малфой мэнора и прокручиваю в голове события последних двадцати минут.

Он сказал, что его пугает окружающий мир.

Он сказал, что на него давит небо.

A middle one

Спустя полгода я привыкаю к свету.

Не то чтобы очень его люблю, прямые солнечные лучи — не мои лучше друзья, но я уже легче переношу прогулки по территории в ясные дни. Иногда они даже поднимают мне настроение.

Вот и сейчас, стоя на первом этаже у стеклянной двери, ведущей в зимний сад, я думаю о том, что некоторым растениям просто не хватает солнца.

— Босая.

Не вопрос, но утверждение.

В одном этом твоем «босая» — негодование, укор, обида и, Мерлин Всемогущий, нежность.

— Босая.

Не вызов, но согласие.

В моем же тихом «босая» — смирение, подтверждение и сожаление.

— Я просил.

— Помню.

Устало закрываешь глаза и молча берешь на руки.

Иногда, стоит признаться, мне это даже нравится — видеть тебя таким. Сосредоточенным и внимательным. Слегка обеспокоенным и опекающим.

— Я говорил тебе сотню раз, Грейнджер, и повторю еще: в Мэноре очень холодные полы, это мрамор, даже чары здесь помогают только на время.

— Я помню, Драко, — прижимаюсь к тебе поближе, потому что ноги и правда околели, — я только на секундочку в кухню.

— Ничерта ты не помнишь. И зачем тебе в кухню? У нас есть эльфы.

— Есть, да не про мою честь, — бормочу себе под нос. — Есть, но я не очень хочу их тревожить лишний раз.

Я не хочу говорить тебе, что они просто меня боятся. Они видели, как я умерла у тебя на руках, видели, как ты четвертовал виновника моей смерти, как ходил мрачнее тучи. А затем, мой милый Драко, они видели, что ты сделал. И как ты меня вернул.

Я попросту им не нравлюсь.

Какая ирония, не находишь?

Ярая поборница прав эльфов — у них же в немилости. Ха-ха.

— Они эльфы, это их работа, — ощущаю, как на секунду твои плечи стали чуть напряженнее. — Или ты снова клонишь к тому, чтобы я им платил?

— Нет, — конечно, нет! — Просто я не подумала. Извини.

Ты уже внес меня нашу спальню и усадил на кровать. Открыл верхний ящик комода и достал оттуда теплые шерстяные носки, которые я вязала еще в начале зимы, когда мы оба поняли, что только так можно спастись от вечных сквозняков и сырости поместья.

— Дай, я сама, — наклоняюсь, чтобы остановить тебя, но ты уже встал на колени, надевая ярко-красный в зеленую елочку носок.

— Ага, сама, больно тебе удобно наклоняться туда-сюда, — сказал ты, расправившись со вторым носком и выпрямившись во весь рост. — Акцио тапочки Грейнджер.

Мои пушистые белые тапочки на толстой подошве прилетели откуда-то из-под рабочего стола в соседнем с нами кабинете.

— Снова допоздна работала, да? — Почти ярость в голосе, почти холод во взгляде.

— Я немного, Драко, — специально называю тебя по имени. Мой психиатр говорит, что это вызывает в человеке положительные эмоции. — Честно.