Фандом: Миры Хаяо Миядзаки и студии GHIBLI, Ходячий замок. С детства зная о своей исключительности, она все же не предполагала, что сумеет достичь самой высокой ступени успеха, о какой только могла мечтать. Но принесет ли ей этот успех настоящее счастье?
Добавить в моё избранное
90 мин, 36 сек 12114
Иногда, во время заседаний военного совета, когда его величество взбудораженно доказывал что-то своим генералам, энергично тыча пальцем в красные флажки на карте, мадам Салиман ужасно хотелось собственноручно заткнуть рот этому венценосному юнцу — чтобы не слышать его резкого, лающего голоса, от которого у нее буквально раскалывались виски…
Что ж, ей удалось неплохо выспаться сегодня днем. В последние два десятилетия дневной сон был еще одним полезным обычаем, который мадам Салиман неукоснительно соблюдала, невзирая ни на что.
Майское солнце нежно гладило теплыми лучами стены будуара. На плотном шелке шоколадного оттенка распускались пышные белые хризантемы. При ярком солнечном освещении их изогнутые лепестки казались припорошенными золотой пыльцой… «Пыль веков», — подумалось о них женщине, расслабленно лежащей в постели. Иногда она ощущала себя такой старой и уставшей, словно прожила на этом свете несколько жизней подряд. Порой, под особенно дурное настроение, ей казалось, что коричневые стены ее будуара напоминают стены могильной ямы… Странно, но эта мысль, приходящая ей на ум довольно часто, никоим образом не вызывала в ней желания сменить интерьер этого уголка своих покоев. Возможно, оттого, что эта темное убежище идеально гармонировало с внутренним миром мадам Салиман. Чувство вины — оно ведь тоже глухого коричневого оттенка. А безнадежность — она белого цвета. Как ноль, как грань между мирами, как единение всех цветов, за которым — зияющая пустота…
Не оттого ли главную придворную волшебницу, казалось, совершенно не заботили те следы, какие время оставляло на ее внешности? Ее роскошные волосы слишком рано побелели, а некогда стройная фигура расплылась от малоподвижного образа жизни. Вот уже более десяти лет главную королевскую волшебницу почти не слушались ноги, и юные пажи возили ее по дворцу в большом удобном кресле на колесах.
Безусловно, она могла бы применить к себе заклинание молодости и выглядеть если не на двадцать лет, что было бы смешно и даже как-то неприлично, то хотя бы на свой нынешний возраст, а не казаться совсем уж немощной старухой. Да и больные ноги тоже можно было бы без труда излечить при помощи волшебства. Но мадам Салиман принципиально не снисходила до того, чтобы позаботиться о себе таким образом.
Это вызывало недоверие к ее колдовской силе у тех, кто плохо знал эту женщину, и недоумение у тех, кому своими глазами посчастливилось видеть, как мадам Салиман ставит мощные защитные чары на огромный воздушный корабль или одним сильным заклинанием поднимает с постели безнадежного больного.
Не только в кругу придворных, но и среди других жителей столицы и даже провинций неизменно находились желающие посплетничать о загадочной избирательности чар главной придворной волшебницы. Мол, она, обладая столь огромным могуществом, по непонятной причине не использует свои возможности для того, чтобы вернуть себе молодость и здоровье.
В конце концов, мадам Салиман сочла необходимым пресечь слухи о несовершенстве своих чар. Для этого она предприняла искусный и в то же время простой ход. На одном из дворцовых приемов, в ответ на дежурный вопрос главного королевского церемониймейстера о ее здоровье, волшебница разразилась печальной тирадой о том, что здоровье ее могло бы быть и получше, но она не хочет походить на свою предшественницу, которая прятала свой возраст за чарами. Ей, Салиман, нечего скрывать от людей.
Расчет ее полностью оправдался: главный церемониймейстер, не зря считавшийся первым сплетником при дворе, быстро довел до сведения обитателей дворца эти ее слова. Из столицы этот слух расползся дальше, постепенно дойдя до самых отдаленных уголков королевства… Вскоре после этого вопрос о профессиональной несостоятельности мадам Салиман как-то сам собой перестал быть предметом всеобщих обсуждений. С того времени авторитет главной королевской волшебницы был незыблем.
… Лучи солнца, стоящего в зените, щедро лились в окно, щекотали ресницы и звали к новым свершениям. Салиман неторопливо, с удовольствием потянулась и мысленно пробежалась по списку сегодняшних дел. Между прочим, у нее сегодня аудиенция… Надо поторопиться. Негоже было бы опоздать на такую знаменательную встречу.
Неужели он все-таки придет? Да, наверное, придет. Просто не сможет не придти… Еще бы ему не придти после того, как она завалила его королевскими повестками на все его фальшивые имена!
Размышляя о Хауле, мадам Салиман никак не могла решить для себя, чего ей больше хочется: чтобы он пришел или чтобы он не пришел? С одной стороны, ее неудержимо тянуло посмотреть на него снова — насколько он изменился за годы разлуки? С другой — ей было бы грустно вновь увидеть бывшего ученика, который значил для нее в свое время гораздо больше, чем просто ученик… Впрочем, в настоящий момент встреча с Хаулом была для нее не только личной, но и государственной необходимостью.
Что ж, ей удалось неплохо выспаться сегодня днем. В последние два десятилетия дневной сон был еще одним полезным обычаем, который мадам Салиман неукоснительно соблюдала, невзирая ни на что.
Майское солнце нежно гладило теплыми лучами стены будуара. На плотном шелке шоколадного оттенка распускались пышные белые хризантемы. При ярком солнечном освещении их изогнутые лепестки казались припорошенными золотой пыльцой… «Пыль веков», — подумалось о них женщине, расслабленно лежащей в постели. Иногда она ощущала себя такой старой и уставшей, словно прожила на этом свете несколько жизней подряд. Порой, под особенно дурное настроение, ей казалось, что коричневые стены ее будуара напоминают стены могильной ямы… Странно, но эта мысль, приходящая ей на ум довольно часто, никоим образом не вызывала в ней желания сменить интерьер этого уголка своих покоев. Возможно, оттого, что эта темное убежище идеально гармонировало с внутренним миром мадам Салиман. Чувство вины — оно ведь тоже глухого коричневого оттенка. А безнадежность — она белого цвета. Как ноль, как грань между мирами, как единение всех цветов, за которым — зияющая пустота…
Не оттого ли главную придворную волшебницу, казалось, совершенно не заботили те следы, какие время оставляло на ее внешности? Ее роскошные волосы слишком рано побелели, а некогда стройная фигура расплылась от малоподвижного образа жизни. Вот уже более десяти лет главную королевскую волшебницу почти не слушались ноги, и юные пажи возили ее по дворцу в большом удобном кресле на колесах.
Безусловно, она могла бы применить к себе заклинание молодости и выглядеть если не на двадцать лет, что было бы смешно и даже как-то неприлично, то хотя бы на свой нынешний возраст, а не казаться совсем уж немощной старухой. Да и больные ноги тоже можно было бы без труда излечить при помощи волшебства. Но мадам Салиман принципиально не снисходила до того, чтобы позаботиться о себе таким образом.
Это вызывало недоверие к ее колдовской силе у тех, кто плохо знал эту женщину, и недоумение у тех, кому своими глазами посчастливилось видеть, как мадам Салиман ставит мощные защитные чары на огромный воздушный корабль или одним сильным заклинанием поднимает с постели безнадежного больного.
Не только в кругу придворных, но и среди других жителей столицы и даже провинций неизменно находились желающие посплетничать о загадочной избирательности чар главной придворной волшебницы. Мол, она, обладая столь огромным могуществом, по непонятной причине не использует свои возможности для того, чтобы вернуть себе молодость и здоровье.
В конце концов, мадам Салиман сочла необходимым пресечь слухи о несовершенстве своих чар. Для этого она предприняла искусный и в то же время простой ход. На одном из дворцовых приемов, в ответ на дежурный вопрос главного королевского церемониймейстера о ее здоровье, волшебница разразилась печальной тирадой о том, что здоровье ее могло бы быть и получше, но она не хочет походить на свою предшественницу, которая прятала свой возраст за чарами. Ей, Салиман, нечего скрывать от людей.
Расчет ее полностью оправдался: главный церемониймейстер, не зря считавшийся первым сплетником при дворе, быстро довел до сведения обитателей дворца эти ее слова. Из столицы этот слух расползся дальше, постепенно дойдя до самых отдаленных уголков королевства… Вскоре после этого вопрос о профессиональной несостоятельности мадам Салиман как-то сам собой перестал быть предметом всеобщих обсуждений. С того времени авторитет главной королевской волшебницы был незыблем.
… Лучи солнца, стоящего в зените, щедро лились в окно, щекотали ресницы и звали к новым свершениям. Салиман неторопливо, с удовольствием потянулась и мысленно пробежалась по списку сегодняшних дел. Между прочим, у нее сегодня аудиенция… Надо поторопиться. Негоже было бы опоздать на такую знаменательную встречу.
Неужели он все-таки придет? Да, наверное, придет. Просто не сможет не придти… Еще бы ему не придти после того, как она завалила его королевскими повестками на все его фальшивые имена!
Размышляя о Хауле, мадам Салиман никак не могла решить для себя, чего ей больше хочется: чтобы он пришел или чтобы он не пришел? С одной стороны, ее неудержимо тянуло посмотреть на него снова — насколько он изменился за годы разлуки? С другой — ей было бы грустно вновь увидеть бывшего ученика, который значил для нее в свое время гораздо больше, чем просто ученик… Впрочем, в настоящий момент встреча с Хаулом была для нее не только личной, но и государственной необходимостью.
Страница 21 из 25
