Алиан

Я так и не нашел этому причин, но стоило мне по-настоящему разозлиться, накричать на нее или хорошенько встряхнуть, как она обмякала, падала на колени или начинала целовать мне руки и до бесконечности просить прощения.

Я понимал, что она тяжело больна, но как ни пытался выяснить у приемных родителей, что к этому привело, они упрямо отмалчивались, раз за разом повторяя, что не могут сказать. Я не знал ни где она живет, ни как общается с другими людьми — она по-прежнему странно одевалась, и вкупе с ее блуждающим взглядом это неизбежно должно было привлечь к ней внимание. Если ее до сих пор не увезли в психбольницу, то это было чистой воды везение. Или злой рок — зависит, с какой стороны посмотреть.

Апрель 1998 года был неожиданно теплым, и потому я предпочитал готовиться к вступительным экзаменам в университет, сидя на лавочке в саду за домом. Вечернее солнце окрашивало листья красным, будто уже наступила осень, а первые робкие звезды перемигивались на темнеющем небе. Я снова, как часто бывало в последние дни, думал о ней. Я собирался ехать учиться в Америку — промозглая дождливая Англия мне порядком надоела, тем более, что преподаватели сулили мне блестящую учебу в одном из лучших университетов страны. Но меня очень волновала ее судьба. За два года, что промелькнули с момента ее появления, мы научились неплохо уживаться и понимать друг друга. С каждым месяцем приступы ярости происходили все реже, все чаще звучали вопросы — о моей жизни, учебе, прочитанных книгах.

Внезапно я обнаружил, что она очень умна, и когда приступы безумия не туманят сознание, с ней интересно беседовать. Одного я так и не смог добиться — она ничего не рассказала ни о себе, ни о моем отце. Тему отца я вообще старался не трогать — при его упоминании она мгновенно теряла нить, связывающую ее с реальностью. Но и о ней я знал лишь имя, некоторые привычки и те крохи информации, что смог почерпнуть из разговоров.

Негромкий хлопок оторвал меня от размышлений, и я пораженно уставился на два темных силуэта, будто из воздуха соткавшихся посреди газона. Черные плащи с капюшонами скрывали фигуры, но я сразу узнал ее по длинным вьющимся волосам, которые любил расчесывать. Она подошла ближе и, протянув мне руку, подняла со скамейки. Забытая книга упала с колен на землю, а я стоял не в силах двинуться, боясь дышать, потому что вторая фигура в плаще почти физически подавляла, вызывая желание пригнуться к земле.

— Ты была права, моя дорогая Белла, — прошелестело в воздухе, и я далеко не сразу понял, кто это говорит. — Он очень похож на меня в молодости. За такой подарок я могу простить тебе, что ты скрывала его все это время. После победы я проведу ритуал, который даст ему силу, а пока у нас есть неотложные дела.

Она упала на одно колено, целуя бледные пальцы, что виднелись из-под плаща, а после, когда вторая фигура с хлопком исчезла, подлетела ко мне и сжала до хруста, так, что у меня не осталось сил дышать. Мы простояли так несколько минут, потом она коротко и ласково поцеловала меня в щеку, первый раз за два года, и молча исчезла, растворившись в подступающих сумерках.

Теперь, спустя много лет, мне порой кажется, что все это было не более чем иллюзией, обрывком сна, что я увидел, задремав теплым вечером на скамейке. Я с отличием закончил школу и успешно сдал вступительные экзамены в университет. Я ждал ее несколько месяцев, даже прощаясь с Мартой и Джейком в аэропорту, выискивал ее темную, высокую фигуру среди толпы. Но она не пришла ни тогда, ни потом. Мои поиски ничего не дали — врачи только сочувственно вздыхали, уверяя, что найти женщину по одному имени среди тысяч больных невозможно.

Тогда я записал каждый наш вечер, каждое слово, что смог вспомнить, потому что боялся, что со временем воспоминания поблекнут, и она окончательно уйдет из моей жизни.

Вы спросите, зачем мне помнить сумасшедшую женщину, о которой я ничего не знал? Все очень просто. Я знал единственное, что было важно — она моя мать, и я люблю ее.