Фандом: Гарри Поттер. Беллатрикс все же смогла родить сына. Но она не могла предвидеть, что тот окажется сквибом.
Добавить в моё избранное
11 мин, 10 сек 14211
В тот вечер я так и не смог ее успокоить. Она жалась у меня в ногах, тихо что-то бормоча и, в конце концов, так и уснула, положив голову мне на колени. Я еще долго перебирал ее спутанные, сбитые в колтуны волосы, прежде чем перенести на кровать и спуститься вниз.
Несмотря на поздний час, Марта и Джейк не спали — напряженно и молча сидя за столом, и при моем появлении синхронно вскочили на ноги.
— Ал! — Марта подбежала ко мне, вертя во все стороны, будто пытаясь отыскать на мне раны. — С тобой все в порядке?
— Не волнуйся, — улыбнулся я ей, хотя самого все еще бросало в дрожь от всего произошедшего. — Что ж, это было неожиданно.
— Мы сами не могли представить, что она придет, — отозвался Джейк, подходя ближе. — И очень боялись, что она может тебе навредить. Где она?
— Спит у меня наверху, — я устало потер глаза. — Пускай остается, я переночую на диване в гостиной.
— Дорогой, — Марта замялась и неуверенно посмотрела на Джейка, который подошел и ободряюще сжал мое плечо. — Ал, дорогой, мы бы и хотели, но не можем помешать ей видеться с тобой. И мы очень боимся, что она навредит тебе.
— Я не позволю ей этого, — улыбнулся в ответ я, хотя внутри подобной уверенности не было ни грамма. — В конце концов, я ее сын, и даже если я не виноват в этом, мне одному нужно будет с этим разбираться.
— Постарайся не злить ее, сынок, — Джейк нахмурился, и я с удивлением разглядел в его глазах неподдельный страх. — Ты не представляешь, на что она способна.
— Ну и я далеко не слабый.
— Он говорит не о физической силе, Ал, — Марта нервно сжимала руки, не поднимая глаз. — Я не могу ничего тебе рассказать, просто постарайся поверить нам — она действительно очень опасна.
— Хорошо, — кивнул я. — Обещаю, что не буду намеренно ее провоцировать. Мне интересно, что с ней случилось — на фотографии она была совсем другой.
— Она много лет провела в тюрьме, — мрачно отозвался Джейк. — Думаю, ты сам понимаешь, что вовсе не за ограбление банка.
Я пораженно отшатнулся, но, глядя в умоляющие глаза Марты, не стал переспрашивать.
Когда утром я поднялся на второй этаж, моя комната уже была пуста. Не представляю, как она пробралась к двери — я сплю очень чутко и услышал бы шаги. Только если она не вылезла в окно, хотя это было глупо.
Мои вещи были аккуратно прибраны, но я всегда очень педантично относился к порядку в комнате и потому сразу заметил, что многое лежит не на своих местах: фотографии на полках были чуть сдвинуты или переставлены, шкаф закрыт неплотно, оставляя выглядывающий наружу кончик рубашки, а на пустом столе сиротливо лежала фотография. Не представляю, как она ее нашла — среди пары сотен книг, что были в моей комнате, она нашла именно ту, в которой я хранил ее фото.
Я машинально поправил загнутый уголок фотографии, с которой мне надменно улыбалась несбывшаяся мечта о нормальной матери, и перевернул фото обратной стороной. «Выпуск 68 года. С любовью, Белле.»
Усмехнувшись, я спрятал фото обратно в книгу о смеющемся человеке и спустился на завтрак. Мне было о чем подумать.
С тех пор она приходила каждую неделю — без системы и расписания, но всегда ближе к ночи, и всегда уходила незамеченной. Если у нее было мирное настроение, она могла часами сидеть в тишине, облокотившись спиной о мои колени, пока я перебирал и расчесывал ее вечно запутанные волосы. Могла тихо напевать какие-то совершенно дурацкие детские песенки или читать стихи — в такие моменты мне становилось жутковато, а могла разговаривать со мной ни о чем. Просто о каких-то совершенно неважных вещах, как метель за окном или голые ветки клена, которые отбрасывали на стекло причудливые тени, напоминающие когти чудовищ.
Я быстро понял одно — в такие дни ее не стоило прерывать, рассказывать о чем-то своем, а иногда и просто издавать громкие звуки. Тогда она была почти домашней, гладила меня по рукам и говорила, как сильно меня любит.
Но бывали и другие, «безумные» дни, когда я почти что желал ей смерти. Это было видно с первой минуты, как она появлялась в доме, и тогда мне хотелось запереться в комнате и не впускать ее. В такие дни у нее был особый взгляд — темный и лихорадочный. Она не к месту визгливо хохотала, походка ее становилась плавной и какой-то текучей, а движения — резкими. Ей не сиделось на месте — она металась по комнате от окна к кровати и, если на ее дороге попадался стул, она отшвыривала его ударом ноги. В эти дни опасно было разговаривать, но еще опаснее молчать. Если я позволял себе молча забраться с ногами на кровать и наблюдать за ее мечущимся силуэтом, она вцеплялась мне в волосы и начинала шипеть что-то о ее величайшем позоре, о чести рода и о том, что меня следовало придушить в колыбели. Порой мне удавалось отделаться несколькими синяками, но иногда она увлекалась, и я всерьез боялся, что она меня покалечит.
В такие дни спасало только одно — гнев.
Несмотря на поздний час, Марта и Джейк не спали — напряженно и молча сидя за столом, и при моем появлении синхронно вскочили на ноги.
— Ал! — Марта подбежала ко мне, вертя во все стороны, будто пытаясь отыскать на мне раны. — С тобой все в порядке?
— Не волнуйся, — улыбнулся я ей, хотя самого все еще бросало в дрожь от всего произошедшего. — Что ж, это было неожиданно.
— Мы сами не могли представить, что она придет, — отозвался Джейк, подходя ближе. — И очень боялись, что она может тебе навредить. Где она?
— Спит у меня наверху, — я устало потер глаза. — Пускай остается, я переночую на диване в гостиной.
— Дорогой, — Марта замялась и неуверенно посмотрела на Джейка, который подошел и ободряюще сжал мое плечо. — Ал, дорогой, мы бы и хотели, но не можем помешать ей видеться с тобой. И мы очень боимся, что она навредит тебе.
— Я не позволю ей этого, — улыбнулся в ответ я, хотя внутри подобной уверенности не было ни грамма. — В конце концов, я ее сын, и даже если я не виноват в этом, мне одному нужно будет с этим разбираться.
— Постарайся не злить ее, сынок, — Джейк нахмурился, и я с удивлением разглядел в его глазах неподдельный страх. — Ты не представляешь, на что она способна.
— Ну и я далеко не слабый.
— Он говорит не о физической силе, Ал, — Марта нервно сжимала руки, не поднимая глаз. — Я не могу ничего тебе рассказать, просто постарайся поверить нам — она действительно очень опасна.
— Хорошо, — кивнул я. — Обещаю, что не буду намеренно ее провоцировать. Мне интересно, что с ней случилось — на фотографии она была совсем другой.
— Она много лет провела в тюрьме, — мрачно отозвался Джейк. — Думаю, ты сам понимаешь, что вовсе не за ограбление банка.
Я пораженно отшатнулся, но, глядя в умоляющие глаза Марты, не стал переспрашивать.
Когда утром я поднялся на второй этаж, моя комната уже была пуста. Не представляю, как она пробралась к двери — я сплю очень чутко и услышал бы шаги. Только если она не вылезла в окно, хотя это было глупо.
Мои вещи были аккуратно прибраны, но я всегда очень педантично относился к порядку в комнате и потому сразу заметил, что многое лежит не на своих местах: фотографии на полках были чуть сдвинуты или переставлены, шкаф закрыт неплотно, оставляя выглядывающий наружу кончик рубашки, а на пустом столе сиротливо лежала фотография. Не представляю, как она ее нашла — среди пары сотен книг, что были в моей комнате, она нашла именно ту, в которой я хранил ее фото.
Я машинально поправил загнутый уголок фотографии, с которой мне надменно улыбалась несбывшаяся мечта о нормальной матери, и перевернул фото обратной стороной. «Выпуск 68 года. С любовью, Белле.»
Усмехнувшись, я спрятал фото обратно в книгу о смеющемся человеке и спустился на завтрак. Мне было о чем подумать.
С тех пор она приходила каждую неделю — без системы и расписания, но всегда ближе к ночи, и всегда уходила незамеченной. Если у нее было мирное настроение, она могла часами сидеть в тишине, облокотившись спиной о мои колени, пока я перебирал и расчесывал ее вечно запутанные волосы. Могла тихо напевать какие-то совершенно дурацкие детские песенки или читать стихи — в такие моменты мне становилось жутковато, а могла разговаривать со мной ни о чем. Просто о каких-то совершенно неважных вещах, как метель за окном или голые ветки клена, которые отбрасывали на стекло причудливые тени, напоминающие когти чудовищ.
Я быстро понял одно — в такие дни ее не стоило прерывать, рассказывать о чем-то своем, а иногда и просто издавать громкие звуки. Тогда она была почти домашней, гладила меня по рукам и говорила, как сильно меня любит.
Но бывали и другие, «безумные» дни, когда я почти что желал ей смерти. Это было видно с первой минуты, как она появлялась в доме, и тогда мне хотелось запереться в комнате и не впускать ее. В такие дни у нее был особый взгляд — темный и лихорадочный. Она не к месту визгливо хохотала, походка ее становилась плавной и какой-то текучей, а движения — резкими. Ей не сиделось на месте — она металась по комнате от окна к кровати и, если на ее дороге попадался стул, она отшвыривала его ударом ноги. В эти дни опасно было разговаривать, но еще опаснее молчать. Если я позволял себе молча забраться с ногами на кровать и наблюдать за ее мечущимся силуэтом, она вцеплялась мне в волосы и начинала шипеть что-то о ее величайшем позоре, о чести рода и о том, что меня следовало придушить в колыбели. Порой мне удавалось отделаться несколькими синяками, но иногда она увлекалась, и я всерьез боялся, что она меня покалечит.
В такие дни спасало только одно — гнев.
Страница 2 из 3
