Фандом: Might and Magic. Когда-то давно Аль-Бетиль был городом магов, некромантия в нем только зарождалась, а за порядком следили шерифы, один из которых, тогда еще вполне живой, носил имя Мерих. «Мерих в мирное время стал исполнителем закона — он выслеживал преступников и вершил правосудие. Сначала Мерих гордился своей работой, но с годами его энтузиазм стал угасать, в конце концов сменившись глубоким унынием. Так много нераскрытых преступлений, так много преступников и так мало времени»…
Добавить в моё избранное
273 мин, 24 сек 7845
Его мутит и едва не выворачивает наизнанку: руки пахнут точно так же, как Мели, бойней — внутренностями и кровью. Он вскакивает и мечется по комнате, где нет ни воды, ни мыла, ни золы, ни хотя бы ветоши, чтобы обтереть ладони…
Он уговаривает себя: все уже конечно, что проку носиться обезглавленной курицей? Он, Сархан, понимает то, что случилось, и не снимает с себя вины. Он убил Мели. Мели мертв. Мели уже никогда не встанет, не заговорит и не обнимет его. Мели…
Сархан пытается вернуть себе деятельное безразличие. Он бежит наверх, в свои покои, прихватив окровавленный ковер. В его комнате ковер тоже залит кровью, и главному шерифу приходится потратить время на то, чтобы сложить их вместе и сделать плотный сверток. Как следует стянув его веревками и переодевшись, Сархан приказывает слугам сжечь ковры.
— Не вздумайте разворачивать! — грозно предупреждает он. — Я пролил ядовитое зелье, достаточно прикоснуться к этим пятнам или ощутить едкие испарения, и вы тут же сдохнете в муках. В огонь этот ковер, и как можно скорее, а когда будете жечь, отступите подалее — так, чтобы вовсе не чуять дыма, это страшная отрава! Сию же минуту принесите сюда воду — мне нужно все затереть и омыть руки, но не входите никто — велика опасность погибнуть!
Перепуганные слуги сразу исполняют его приказ. Сархан запирает покои изнутри, быстро смывает брызги крови со стены и пола, берет воду и все необходимое и медленно спускается вниз, в тайник.
Мели лежит в той же позе, в которой Сархан оставил его. Шериф смотрит на него, и вдруг у него подкашиваются ноги.
— Мели, — шепчет он, сотрясаясь от безудержных рыданий, — Мели…
Оставив воду на лестнице, он бежит к Мельхису и падает на колени возле трупа.
— Мели! — отчаянно зовет он, обливаясь слезами. — Мели! Мели! Нет… Нет! Я не мог… Почему ты не сказал мне правду?! Почему?!
Он пытается обнять Мельхиса и снова отшатывается, ощутив под руками что-то холодное и чужое вместо привычного теплого тела. Горе сменяется бешенством — он в ярости кричит на мертвеца:
— Это ты виноват, Мели! Это ты во всем виноват! Если бы ты меня не заставил, мы до сих пор были бы вместе! Мы были счастливы, Мели, это ты, ты, ты вынудил меня! Я не собирался убивать, но тебе нужно, нужно было выставить меня бессовестным скотом, преступником, показать мне, что я ничуть не лучше твоей Эльмиры! Этого ты хотел?! Или просто хотел сбежать от меня, хоть так скрыться, спрятаться, уйти?! Оставить меня со всем этим одного, сделать так, чтобы я всю жизнь носил на себе позорное клеймо?! Ты добился своего, Мели! Ты победил! Теперь ты доволен?!
Он смотрит на мертвое лицо и снова плачет:
— Мели… Прости меня! Во имя ада, что я сделал с тобой?! Как же это… Как?!
Сархан осторожно проводит пальцами по губам погибшего. Он помнит, какими они были мягкими, соблазнительными, как сладостно было их трогать, целовать, игриво покусывать, изображая голодного хищника, и Мели это так нравилось… Но уста Мели, высохшие, потерявшие краски, на ощупь как старый пергамент, и Сархан в ужасе втягивает голову в плечи. Ему безумно страшно. Он не верит, не может, не хочет поверить, что все происходящее — правда. Живой Мели в его памяти ласково поглаживает его по щеке; обнимая, подает ему полный кубок; перебирает драгоценные вещи и внимательно их рассматривает, а потом, поймав жадный взгляд Сархана, улыбается; кутает шерифа, перенесшего припадок, в покрывало и, весь в слезах, не выказывая ни малейшей брезгливости, вытирает ему лицо. Мертвый Мели, убитый его собственной рукой, лежит перед ним, растерзанный, бездыханный, в ссадинах, оставленных Сарханом во время последней чудовищной ночи, с синяками на запястьях, с размазанной по телу кровью, и это уже навсегда, и ничего не изменить — любимый тигр загрыз его.
Сархан с горестным воплем разрывает на себе одежды, падает на пол возле трупа Мели и безутешно рыдает. Он захлебывается и давится слезами, что эти одежды — сердце вырвать бы из груди и не чувствовать ни вины, ни страдания, ни одиночества, вечного и непоправимого…
Он не знает, сколько времени проводит так. Обессилевший, опухший от слез, он встает и смотрит на Мели. Он понимает, что нужно делать.
Снова переодевшись, Сархан успевает отлучиться в лавку и незаметно пронести огромную груду своих приобретений в Башню правосудия через потайную дверь. Он приходит с ними к Мели, лежащему внизу, и почтительно опускается перед ним на колени.
— Господин Мельхис, — говорит он дрожащим голосом, — ты был так добр ко мне, а я тебя убил. Но я исправлю, что смогу! Ты ведь и сам говорил: теперь мы навсегда вместе, и все еще обязательно будет хорошо…
Струйки воды растекаются по каменному полу — шериф бережно смывает кровь с лица и волос своего Мели, прикасаясь к нему так уважительно и трепетно, как никогда раньше.
Он уговаривает себя: все уже конечно, что проку носиться обезглавленной курицей? Он, Сархан, понимает то, что случилось, и не снимает с себя вины. Он убил Мели. Мели мертв. Мели уже никогда не встанет, не заговорит и не обнимет его. Мели…
Сархан пытается вернуть себе деятельное безразличие. Он бежит наверх, в свои покои, прихватив окровавленный ковер. В его комнате ковер тоже залит кровью, и главному шерифу приходится потратить время на то, чтобы сложить их вместе и сделать плотный сверток. Как следует стянув его веревками и переодевшись, Сархан приказывает слугам сжечь ковры.
— Не вздумайте разворачивать! — грозно предупреждает он. — Я пролил ядовитое зелье, достаточно прикоснуться к этим пятнам или ощутить едкие испарения, и вы тут же сдохнете в муках. В огонь этот ковер, и как можно скорее, а когда будете жечь, отступите подалее — так, чтобы вовсе не чуять дыма, это страшная отрава! Сию же минуту принесите сюда воду — мне нужно все затереть и омыть руки, но не входите никто — велика опасность погибнуть!
Перепуганные слуги сразу исполняют его приказ. Сархан запирает покои изнутри, быстро смывает брызги крови со стены и пола, берет воду и все необходимое и медленно спускается вниз, в тайник.
Мели лежит в той же позе, в которой Сархан оставил его. Шериф смотрит на него, и вдруг у него подкашиваются ноги.
— Мели, — шепчет он, сотрясаясь от безудержных рыданий, — Мели…
Оставив воду на лестнице, он бежит к Мельхису и падает на колени возле трупа.
— Мели! — отчаянно зовет он, обливаясь слезами. — Мели! Мели! Нет… Нет! Я не мог… Почему ты не сказал мне правду?! Почему?!
Он пытается обнять Мельхиса и снова отшатывается, ощутив под руками что-то холодное и чужое вместо привычного теплого тела. Горе сменяется бешенством — он в ярости кричит на мертвеца:
— Это ты виноват, Мели! Это ты во всем виноват! Если бы ты меня не заставил, мы до сих пор были бы вместе! Мы были счастливы, Мели, это ты, ты, ты вынудил меня! Я не собирался убивать, но тебе нужно, нужно было выставить меня бессовестным скотом, преступником, показать мне, что я ничуть не лучше твоей Эльмиры! Этого ты хотел?! Или просто хотел сбежать от меня, хоть так скрыться, спрятаться, уйти?! Оставить меня со всем этим одного, сделать так, чтобы я всю жизнь носил на себе позорное клеймо?! Ты добился своего, Мели! Ты победил! Теперь ты доволен?!
Он смотрит на мертвое лицо и снова плачет:
— Мели… Прости меня! Во имя ада, что я сделал с тобой?! Как же это… Как?!
Сархан осторожно проводит пальцами по губам погибшего. Он помнит, какими они были мягкими, соблазнительными, как сладостно было их трогать, целовать, игриво покусывать, изображая голодного хищника, и Мели это так нравилось… Но уста Мели, высохшие, потерявшие краски, на ощупь как старый пергамент, и Сархан в ужасе втягивает голову в плечи. Ему безумно страшно. Он не верит, не может, не хочет поверить, что все происходящее — правда. Живой Мели в его памяти ласково поглаживает его по щеке; обнимая, подает ему полный кубок; перебирает драгоценные вещи и внимательно их рассматривает, а потом, поймав жадный взгляд Сархана, улыбается; кутает шерифа, перенесшего припадок, в покрывало и, весь в слезах, не выказывая ни малейшей брезгливости, вытирает ему лицо. Мертвый Мели, убитый его собственной рукой, лежит перед ним, растерзанный, бездыханный, в ссадинах, оставленных Сарханом во время последней чудовищной ночи, с синяками на запястьях, с размазанной по телу кровью, и это уже навсегда, и ничего не изменить — любимый тигр загрыз его.
Сархан с горестным воплем разрывает на себе одежды, падает на пол возле трупа Мели и безутешно рыдает. Он захлебывается и давится слезами, что эти одежды — сердце вырвать бы из груди и не чувствовать ни вины, ни страдания, ни одиночества, вечного и непоправимого…
Он не знает, сколько времени проводит так. Обессилевший, опухший от слез, он встает и смотрит на Мели. Он понимает, что нужно делать.
Снова переодевшись, Сархан успевает отлучиться в лавку и незаметно пронести огромную груду своих приобретений в Башню правосудия через потайную дверь. Он приходит с ними к Мели, лежащему внизу, и почтительно опускается перед ним на колени.
— Господин Мельхис, — говорит он дрожащим голосом, — ты был так добр ко мне, а я тебя убил. Но я исправлю, что смогу! Ты ведь и сам говорил: теперь мы навсегда вместе, и все еще обязательно будет хорошо…
Струйки воды растекаются по каменному полу — шериф бережно смывает кровь с лица и волос своего Мели, прикасаясь к нему так уважительно и трепетно, как никогда раньше.
Страница 63 из 73
