Фандом: Ориджиналы. Дарящая Любовь и Сеющий Скорбь.
Добавить в моё избранное
7 мин, 54 сек 7481
Три тысячи лет минуло с последнего уговора, и он вновь приполз к ненавистной защитнице рода людского. По сравнению с Храмом его тело можно было бы назвать огромным, но в этом мире кажущиеся размеры были совсем неважны. Но он гордился своими габаритами — когда-то, на заре времен, его мог накрыть ладонью жалкий человечишка, но тогда и род двуногих тварей был малочислен и ничтожен. И он все же смог убедить прародителей людишек съесть яблочко с Древа. Теперь же он вырос — как выросло племя кожаных ублюдков — и благодаря им, в основном: в последние сотни лет они славно его накормили, принеся миллионы душ в кровавом жертвоприношении. И все же, как бы он ни старался, пожары войн всегда стихали, горестные стоны рвущих на себе волосы женщин опять сменялись сладостными стонами любви, похоронный плач и рыдания заглушались первыми криками младенцев и радостным смехом родителей. И в этом была повинна она! Но три тысячи лет прошло, и пришло время спроса.
Издалека в мареве Пустыни казалось, что храм за прошедшие века почти не изменился, но вблизи было видно, что люди давно забыли свою покровительницу. Четверых каменных стражей, что у входа, искрошило неумолимое время; лица и украшения статуй из розового мрамора сгладились; у подножья грудами щебня и песка лежала осыпь. Глазницы стражей пусто и бессмысленно таращились в бесконечность.
Змей возликовал. Неужели Ненавистная покинула эту юдоль? А может быть, она сделала ему лучший подарок — издохла прямо на своем золотом ложе? О, тогда он сожрет ее иссохшееся сердце, пусть даже оно будет тверже гранита!
Змей издал нетерпеливое шипение и, извиваясь, принялся втягивать тучное тело в узкий вход Храма. Змеиная кожа лоснилась, отливала как шелк, и тысячи человеческих черепов, из которых состоял богатый орнамент Змея, покрывающий его от рогатой головы до самого кончика хвоста, радостно скалились.
К его разочарованию, все семь Светильников горели ярким и ровным огнем: это означало, что хозяйка Храма была жива и здорова.
Змей вполз в главный зал и свернулся кольцами. Только здесь он чувствует себя чужаком, ему неуютно и даже… боязно. Только здесь он испытывает тень страха, у ложа Бастет.
Большая, размером под стать самому Змею, черная как безлунная ночь кошка возлежала пред ним, всем видом демонстрируя невероятную смесь презрения, брезгливости и холодного любопытства. Сходство ее шкуры со звездным небом добавляли вспыхивающие и тут же угасающие мириады серебряных искорок на ее шерсти. Очи Кошки сверкали золотом так ярко, что можно было подумать — сам Ра глядит через них. Змей с трудом сдержал волну дрожи, и лишь только позволил себе крепче стянуть кольца.
— Хотел бы я с-с-сказать тебе — з-с-с-дравс-с-твуй, Бас-с-стет, но ты же знаеш-ш-шь, что это будет лож-ш-ш-шь, — наконец прошипел он.
Бастет грациозно поднялась и, совершенно не стесняясь принимать несколько фривольные позы, хорошенько потянулась. Змея бесила исходящая от нее жизнедающая энергия и та сладостно-животная сила, что заставляет твердеть в чреслах мужчин и похотливо изгибаться женщин в нежной истоме тепла, разливающейся внизу живота.
Змею настолько были чужды эти энергии, что его чуть не захлестнула слепая ярость; он с трудом сдержался, чтобы не броситься и не вонзить ядовитые клыки в шею Бастет. О, с каким наслаждением он это бы сделал! Останавливает только цена… Даже если он сумеет убить ненавистную Кошку, то его жизнь оборвется тоже — нельзя убить богиню и не заплатить за это самую высокую цену.
— Вася, милый, — Бастет явно издевалась, провоцировала, и как говорят вкусные людишки в эти сытные времена — «троллила» Змея, и он это почувствовал. Но все же волна энергии Великой Кошки спала, и явно не потому, что та испугалась Василиска, а только потому, что с ним в таком состоянии невозможно внятно общаться, так сильно душит Змея злоба и ярость.
— Бастет, кис-ска моя, — Василиск перевел дух и тоже решил поиграть в эту игру, — странно, ш-што я тебя наш-шел в добром здравии и не побитой молью облезлой кош-ш-шкой, людиш-шки давно уже не приносили тебе жертв. Более того, они вообще забыли о твоем сущ-ществовании, забыли всех вас, богов минувш-шего. Неблагодарные твари! — в конце фразы патетически воскликнул он.
Бастет села на попу, обернулась хвостом и, лизнув переднюю лапу, принялась умываться.
— Мр-р… Три тысячи лет прошло, милый Василиск, а ты, я вижу, ни капельки не поумнел, мяу… Скорее небо упадет на землю и солнце погаснет в водах подземного моря Мертвых, чем ты увидишь хоть один недостаток на моей прекрасной шерстке, — Бастет изогнулась и с удовольствием лизнула свой бочок.
— Ну скажи мне, скажи, зачем тебе это стадо грязных безволосых обезьян, что по недомыслию называют себя разумными? Все твои уже давно покинули этот га… — Василиск чуть было не сказал «гадюшник», но вовремя осекся. — … ру нечистот, — не очень удачно выкрутился он.
— Почему ты их так ненавидишь?
Издалека в мареве Пустыни казалось, что храм за прошедшие века почти не изменился, но вблизи было видно, что люди давно забыли свою покровительницу. Четверых каменных стражей, что у входа, искрошило неумолимое время; лица и украшения статуй из розового мрамора сгладились; у подножья грудами щебня и песка лежала осыпь. Глазницы стражей пусто и бессмысленно таращились в бесконечность.
Змей возликовал. Неужели Ненавистная покинула эту юдоль? А может быть, она сделала ему лучший подарок — издохла прямо на своем золотом ложе? О, тогда он сожрет ее иссохшееся сердце, пусть даже оно будет тверже гранита!
Змей издал нетерпеливое шипение и, извиваясь, принялся втягивать тучное тело в узкий вход Храма. Змеиная кожа лоснилась, отливала как шелк, и тысячи человеческих черепов, из которых состоял богатый орнамент Змея, покрывающий его от рогатой головы до самого кончика хвоста, радостно скалились.
К его разочарованию, все семь Светильников горели ярким и ровным огнем: это означало, что хозяйка Храма была жива и здорова.
Змей вполз в главный зал и свернулся кольцами. Только здесь он чувствует себя чужаком, ему неуютно и даже… боязно. Только здесь он испытывает тень страха, у ложа Бастет.
Большая, размером под стать самому Змею, черная как безлунная ночь кошка возлежала пред ним, всем видом демонстрируя невероятную смесь презрения, брезгливости и холодного любопытства. Сходство ее шкуры со звездным небом добавляли вспыхивающие и тут же угасающие мириады серебряных искорок на ее шерсти. Очи Кошки сверкали золотом так ярко, что можно было подумать — сам Ра глядит через них. Змей с трудом сдержал волну дрожи, и лишь только позволил себе крепче стянуть кольца.
— Хотел бы я с-с-сказать тебе — з-с-с-дравс-с-твуй, Бас-с-стет, но ты же знаеш-ш-шь, что это будет лож-ш-ш-шь, — наконец прошипел он.
Бастет грациозно поднялась и, совершенно не стесняясь принимать несколько фривольные позы, хорошенько потянулась. Змея бесила исходящая от нее жизнедающая энергия и та сладостно-животная сила, что заставляет твердеть в чреслах мужчин и похотливо изгибаться женщин в нежной истоме тепла, разливающейся внизу живота.
Змею настолько были чужды эти энергии, что его чуть не захлестнула слепая ярость; он с трудом сдержался, чтобы не броситься и не вонзить ядовитые клыки в шею Бастет. О, с каким наслаждением он это бы сделал! Останавливает только цена… Даже если он сумеет убить ненавистную Кошку, то его жизнь оборвется тоже — нельзя убить богиню и не заплатить за это самую высокую цену.
— Вася, милый, — Бастет явно издевалась, провоцировала, и как говорят вкусные людишки в эти сытные времена — «троллила» Змея, и он это почувствовал. Но все же волна энергии Великой Кошки спала, и явно не потому, что та испугалась Василиска, а только потому, что с ним в таком состоянии невозможно внятно общаться, так сильно душит Змея злоба и ярость.
— Бастет, кис-ска моя, — Василиск перевел дух и тоже решил поиграть в эту игру, — странно, ш-што я тебя наш-шел в добром здравии и не побитой молью облезлой кош-ш-шкой, людиш-шки давно уже не приносили тебе жертв. Более того, они вообще забыли о твоем сущ-ществовании, забыли всех вас, богов минувш-шего. Неблагодарные твари! — в конце фразы патетически воскликнул он.
Бастет села на попу, обернулась хвостом и, лизнув переднюю лапу, принялась умываться.
— Мр-р… Три тысячи лет прошло, милый Василиск, а ты, я вижу, ни капельки не поумнел, мяу… Скорее небо упадет на землю и солнце погаснет в водах подземного моря Мертвых, чем ты увидишь хоть один недостаток на моей прекрасной шерстке, — Бастет изогнулась и с удовольствием лизнула свой бочок.
— Ну скажи мне, скажи, зачем тебе это стадо грязных безволосых обезьян, что по недомыслию называют себя разумными? Все твои уже давно покинули этот га… — Василиск чуть было не сказал «гадюшник», но вовремя осекся. — … ру нечистот, — не очень удачно выкрутился он.
— Почему ты их так ненавидишь?
Страница 1 из 3
