Фандом: Доктор Хаус… Или это — память о человеке, который был — сама жизнь, человеке, чьё тепло ты ещё помнишь — и вот он умирает там, в реанимации, за больничными стенами?
Добавить в моё избранное
3 мин, 50 сек 10911
Ночью на кладбище темно, пахнет спорыньей, дурманом и другими ночными пряными травами; тени отбрасываются в густых листьях, шуршат и шевелятся под листьями; и уже изрядно к вечеру пробирает холодом.
— Это вон там, — говорит Катнер. — Копать будем по очереди,
Пока идут к нужной могиле, становится все сырее и холоднее; а она сегодня, как назло, в короткой маечке и джинсах с заниженной талией. Тринадцатая с завистью смотрит на тёплые куртки мужчин.
Кирка стучит о камни, отбрасывает комья земли, листья и травы отбрасывают тени, шепчущие, шевелящиеся в темноте.
Тринадцатая дышит на пальцы, пытается натянуть подол маечки на голое тело.
И когда уже стукнула лопата о твердое, появляется… кто у нас сегодня припозднился, кого не было со всеми, когда пришли на кладбище? Стерва! Беспощадная Стерва стоит, заметная в темноте в своем белом пальто. Светит фонариком, смеется.
— А я уже нашла, что вы тут ищете!
Тринадцатая только взглядывает на нее и отворачивается. От вида тепло одетой Стервы в пальто и шляпке ей становится ещё холоднее.
— Еще не хватало нам тут провокаций, — говорит Катнер. — Будем копать, пока не найдём.
— Ну и копайте… — Беспощадная Стерва отходит от них. Шагает к съёжившейся на кладбищенской плите Тринадцатой. «Ну-ка, что тут у нас? Короткая майка, джинсы с низкой талией. Прекрасно, просто прекрасно». Она смеётся. Рывком поднимает за руку Тринадцатую с могильной плиты. У той не попадает зуб на зуб, нет силы сопротивляться. Руки скользят вдоль рук, лёгкий смех, «Оставь меня», — шепчет ослабевшая, замерзшая Тринадцатая, — не трогай«, —» Ду-ура«, — говорит Стерва, и Тринадцатая долго будет помнить, как морщатся её губки на этом» you're fool» —» you're fool, it's so cold!«— Стерва легко поворачивает ее к себе спиной и тискает за талию. Тринадцатая чувствует тепло ее свитера. Горячее дыханье в затылок. Руки Стервы быстро растирают ее худенькие предплечья. Потом ладонь Стервы ложится ей на живот, и Тринадцатая вздрагивает от этих пальцев сильнее, чем от холода, но они не двигаются дальше, чем позволено, не приближаются к кромке джинсов.»
«Оставь, пожалуйста», — говорит Тринадцатая.
Стерва снова легко смеется. «Да я ничего и не делаю!»
И правда — Тринадцатая оглядывается — никто ничего и не видел, они стоят в стороне у памятника, Стерва приобнимает ее одной рукой за талию. Остальные увлечены разрытой могилой, что-то там обсуждают.
«Ты что же — живешь здесь, неподалеку?» — спрашивает Стерва.
Дома у Тринадцатой они пьют чай за столом, накрытым скатертью, тикают большие круглые часы. За окном темно. Запахи кладбищенских трав слегка дурманят голову.
Стерва греет руки о чашку. Откидывает голову, волосы рассыпаются по плечам. «Я же могу заявить на тебя за» харрасмент, — бормочет Тринадцатая, уткнувшись в свою кружку. Стерва смеется, сжимая чашку в ладонях. «Я каминг-аут не совершала».
Потом она одевается перед зеркалом, поправляя волосы, надевая шляпку, Тринадцатая сидит в каком-то оцепенении, не зная, что сказать, задержать ее? — но поздно, уже оделась, стуча каблучками, ушла, ускользнула.
Значит, иди, как обычно, в ближайший гей-клуб; яркий жёлтый свет неоновых ламп у стойки бара. Найди там себе какую-нибудь стриженую, вульгарную, с грязными ногтями, приведи к себе домой; добивайся с ней жалкой грязной судороги, одного мгновения, за которое люди когда-то отдали весь земной рай с его любовью.
Наутро на работе все, как обычно: столпимся у стола Хауса, взгляд скользит мимо, рука проскользнет рядом и не задержится. Даже, может быть, не поздороваемся. «Я каминг-аут не совершала».
… Где, у каких берегов это все могло быть? Развитые, распущенные кудри, сладость, материнство… Нет нигде и быть не может; может — где-то, но не в этой стране, не в этом мире.
А здесь — одиночество, медленно прогрессирующая болезнь и смерть. Тление, вечное истление, исхождение в землю.
… Сначала начнут мелко дрожать руки, потом постепенно будет нарушаться координация движений. Потом — нарушаться память. Психические расстройства. Неконтролируемые движения мышц. Распад личности…
Но все это время надо ходить, как ни в чём не бывало, на работу, надо жить по-прежнему, не подавая виду. Встречаться с кем-то.
Они сидят в постели с Форманом. Тринадцатая рассматривает свои руки, положив их на колени.
«Бог мой, хоть бы пожалел меня кто-нибудь».
… Форман всегда будет с ней рядом. Он будет помогать ей сдавать анализы, сопровождать ее в клинику. Будет объяснять ей, что страх смерти — это лишь говорит в ней ее эгоцентризм.
И она будет держаться. Она твердо будет помнить, что все это — только эгоцентризм, а эгоцентризм — один из симптомов…
… Но тогда почему в день ее смерти ты плачешь в туалете, плачешь беспомощно, держась за раковину, так что пол уходит из-под ног?
— Это вон там, — говорит Катнер. — Копать будем по очереди,
Пока идут к нужной могиле, становится все сырее и холоднее; а она сегодня, как назло, в короткой маечке и джинсах с заниженной талией. Тринадцатая с завистью смотрит на тёплые куртки мужчин.
Кирка стучит о камни, отбрасывает комья земли, листья и травы отбрасывают тени, шепчущие, шевелящиеся в темноте.
Тринадцатая дышит на пальцы, пытается натянуть подол маечки на голое тело.
И когда уже стукнула лопата о твердое, появляется… кто у нас сегодня припозднился, кого не было со всеми, когда пришли на кладбище? Стерва! Беспощадная Стерва стоит, заметная в темноте в своем белом пальто. Светит фонариком, смеется.
— А я уже нашла, что вы тут ищете!
Тринадцатая только взглядывает на нее и отворачивается. От вида тепло одетой Стервы в пальто и шляпке ей становится ещё холоднее.
— Еще не хватало нам тут провокаций, — говорит Катнер. — Будем копать, пока не найдём.
— Ну и копайте… — Беспощадная Стерва отходит от них. Шагает к съёжившейся на кладбищенской плите Тринадцатой. «Ну-ка, что тут у нас? Короткая майка, джинсы с низкой талией. Прекрасно, просто прекрасно». Она смеётся. Рывком поднимает за руку Тринадцатую с могильной плиты. У той не попадает зуб на зуб, нет силы сопротивляться. Руки скользят вдоль рук, лёгкий смех, «Оставь меня», — шепчет ослабевшая, замерзшая Тринадцатая, — не трогай«, —» Ду-ура«, — говорит Стерва, и Тринадцатая долго будет помнить, как морщатся её губки на этом» you're fool» —» you're fool, it's so cold!«— Стерва легко поворачивает ее к себе спиной и тискает за талию. Тринадцатая чувствует тепло ее свитера. Горячее дыханье в затылок. Руки Стервы быстро растирают ее худенькие предплечья. Потом ладонь Стервы ложится ей на живот, и Тринадцатая вздрагивает от этих пальцев сильнее, чем от холода, но они не двигаются дальше, чем позволено, не приближаются к кромке джинсов.»
«Оставь, пожалуйста», — говорит Тринадцатая.
Стерва снова легко смеется. «Да я ничего и не делаю!»
И правда — Тринадцатая оглядывается — никто ничего и не видел, они стоят в стороне у памятника, Стерва приобнимает ее одной рукой за талию. Остальные увлечены разрытой могилой, что-то там обсуждают.
«Ты что же — живешь здесь, неподалеку?» — спрашивает Стерва.
Дома у Тринадцатой они пьют чай за столом, накрытым скатертью, тикают большие круглые часы. За окном темно. Запахи кладбищенских трав слегка дурманят голову.
Стерва греет руки о чашку. Откидывает голову, волосы рассыпаются по плечам. «Я же могу заявить на тебя за» харрасмент, — бормочет Тринадцатая, уткнувшись в свою кружку. Стерва смеется, сжимая чашку в ладонях. «Я каминг-аут не совершала».
Потом она одевается перед зеркалом, поправляя волосы, надевая шляпку, Тринадцатая сидит в каком-то оцепенении, не зная, что сказать, задержать ее? — но поздно, уже оделась, стуча каблучками, ушла, ускользнула.
Значит, иди, как обычно, в ближайший гей-клуб; яркий жёлтый свет неоновых ламп у стойки бара. Найди там себе какую-нибудь стриженую, вульгарную, с грязными ногтями, приведи к себе домой; добивайся с ней жалкой грязной судороги, одного мгновения, за которое люди когда-то отдали весь земной рай с его любовью.
Наутро на работе все, как обычно: столпимся у стола Хауса, взгляд скользит мимо, рука проскользнет рядом и не задержится. Даже, может быть, не поздороваемся. «Я каминг-аут не совершала».
… Где, у каких берегов это все могло быть? Развитые, распущенные кудри, сладость, материнство… Нет нигде и быть не может; может — где-то, но не в этой стране, не в этом мире.
А здесь — одиночество, медленно прогрессирующая болезнь и смерть. Тление, вечное истление, исхождение в землю.
… Сначала начнут мелко дрожать руки, потом постепенно будет нарушаться координация движений. Потом — нарушаться память. Психические расстройства. Неконтролируемые движения мышц. Распад личности…
Но все это время надо ходить, как ни в чём не бывало, на работу, надо жить по-прежнему, не подавая виду. Встречаться с кем-то.
Они сидят в постели с Форманом. Тринадцатая рассматривает свои руки, положив их на колени.
«Бог мой, хоть бы пожалел меня кто-нибудь».
… Форман всегда будет с ней рядом. Он будет помогать ей сдавать анализы, сопровождать ее в клинику. Будет объяснять ей, что страх смерти — это лишь говорит в ней ее эгоцентризм.
И она будет держаться. Она твердо будет помнить, что все это — только эгоцентризм, а эгоцентризм — один из симптомов…
… Но тогда почему в день ее смерти ты плачешь в туалете, плачешь беспомощно, держась за раковину, так что пол уходит из-под ног?
Страница 1 из 2
