Фандом: Ориджиналы. Все мечты о тишине в одно мгновенье разбились вдребезги, стали несбыточными, в висках снова поднялась тупая боль, а настроение — почти что замечательное от успеха в порученном ему деле — рухнуло куда-то вниз.
Добавить в моё избранное
17 мин, 10 сек 1829
Он говорил о своём магическом поле, которое ещё долго не придёт в норму (а значит — о Джурвасаге можно было в ближайшее время даже не мечтать, а из пустынных и тихих уровней были только личные, ни на один из которых ни один владелец Филиппа не пустит), о том, что мечтал, наконец, отдохнуть в тишине — хоть одну недельку — и что все эти планы пошли насмарку из-за минутного — как и всегда — каприза Хамона. Он говорил о том, что ненавидит Гермиланту, брата, весь свой род, Гарриет, Астарнов и Хамона заодно. О том, что его мечта вот-вот могла бы исполниться, так как Леон выделил единственное тихое поместье на Гермиланте. Говорил, что ненавидит маленьких детей, не переносит их и хотел бы не видеть их ещё два года — а лучше и вовсе до того момента, как они вырастут достаточно, чтобы присутствовать на балах в Кратве Щеу. Что от них слишком много шума, грязи и беспокойства, что он хотел просто забыться, а теперь все планы рухнули…
Филипп точно хотел сказать что-то ещё. В голове была настоящая каша из мыслей и негативных эмоций. Их было столь много, и они словно давили изнутри, переворачивая всё вверх дном. Феодорокис много чего желал сказать, но Фрэнсис вдруг подошёл и крепко обнял его. И Филипп едва не задохнулся.
Генерал замолчал. Хамон молчал тоже. Просто обнимал и словно чего-то ждал. Филипп не знал точно, сколько прошло времени, когда Фрэнсис, наконец, отпустил его и улыбнулся, а потом схватил за руку и усадил на кровать.
— Ты отвратительный отец, знаешь? — усмехнулся Хамон. — Когда девочки выйдут в свет, твои любовь, забота и внимание им даром будут не нужны. Я тебе говорю как ребёнок, отец которого не хотел им заниматься. Лет через десять, когда они, может, станут тебе несколько приятнее, девочки станут тебе совсем чужими.
Филипп тяжело вздохнул и лёг на яркое малиновое одеяло. Когда генерал приехал в поместье месяц назад, здесь было старое одеяло грязно-голубого цвета. Им Феодорокис пользовался когда-то давно, пока Леон не счёл, что вещь давно перестала соответствовать блеску Кратве Щеу, чтобы там находиться. Филиппу тогда чудом удалось её сохранить — зачем-то — и переслать сюда, а Хамон, очевидно, как и Леон, решил избавиться от старья.
— Нет, мне очень жаль, что я не спросил твоего разрешения! — продолжил Фрэнсис. — Нет, ну, конечно, не «очень», это я погорячился, но немного — чуточку — жаль. Но у меня есть оправдание — ты сам просил тебя не беспокоить, пока ты не закончишь работу и не вылезешь из-под своих бумажек и книжек! К тому же, в том месте, где девочки обычно живут, им почти не уделяют внимания — у Леона детей довольно-таки много, всё-таки. А тут им даже выделена отдельная гувернантка!
Хамон встал, придирчиво посмотрел на валяющегося любовника, безжалостно спихнул Филиппа с кровати, сдёрнул одеяло, а после помог любовнику снять сапоги, куртку и штаны (и откинул их куда-то на пол) и снова улечься, после чего тут же накрыл тем самым малиновым одеялом и довольно улыбнулся. Фрэнсис наклонился, поцеловал Филиппа в губы, а потом заклинанием погрузил комнату в полумрак.
— Спи! — фыркнул Хамон, выходя в коридор. — А то злой, словно мадам Астарн, когда её милый муженёк заводит себе ещё десяток-другой ребятишек. Завтра поговорим — когда в себя придёшь и на людей кидаться перестанешь!
Филипп точно хотел сказать что-то ещё. В голове была настоящая каша из мыслей и негативных эмоций. Их было столь много, и они словно давили изнутри, переворачивая всё вверх дном. Феодорокис много чего желал сказать, но Фрэнсис вдруг подошёл и крепко обнял его. И Филипп едва не задохнулся.
Генерал замолчал. Хамон молчал тоже. Просто обнимал и словно чего-то ждал. Филипп не знал точно, сколько прошло времени, когда Фрэнсис, наконец, отпустил его и улыбнулся, а потом схватил за руку и усадил на кровать.
— Ты отвратительный отец, знаешь? — усмехнулся Хамон. — Когда девочки выйдут в свет, твои любовь, забота и внимание им даром будут не нужны. Я тебе говорю как ребёнок, отец которого не хотел им заниматься. Лет через десять, когда они, может, станут тебе несколько приятнее, девочки станут тебе совсем чужими.
Филипп тяжело вздохнул и лёг на яркое малиновое одеяло. Когда генерал приехал в поместье месяц назад, здесь было старое одеяло грязно-голубого цвета. Им Феодорокис пользовался когда-то давно, пока Леон не счёл, что вещь давно перестала соответствовать блеску Кратве Щеу, чтобы там находиться. Филиппу тогда чудом удалось её сохранить — зачем-то — и переслать сюда, а Хамон, очевидно, как и Леон, решил избавиться от старья.
— Нет, мне очень жаль, что я не спросил твоего разрешения! — продолжил Фрэнсис. — Нет, ну, конечно, не «очень», это я погорячился, но немного — чуточку — жаль. Но у меня есть оправдание — ты сам просил тебя не беспокоить, пока ты не закончишь работу и не вылезешь из-под своих бумажек и книжек! К тому же, в том месте, где девочки обычно живут, им почти не уделяют внимания — у Леона детей довольно-таки много, всё-таки. А тут им даже выделена отдельная гувернантка!
Хамон встал, придирчиво посмотрел на валяющегося любовника, безжалостно спихнул Филиппа с кровати, сдёрнул одеяло, а после помог любовнику снять сапоги, куртку и штаны (и откинул их куда-то на пол) и снова улечься, после чего тут же накрыл тем самым малиновым одеялом и довольно улыбнулся. Фрэнсис наклонился, поцеловал Филиппа в губы, а потом заклинанием погрузил комнату в полумрак.
— Спи! — фыркнул Хамон, выходя в коридор. — А то злой, словно мадам Астарн, когда её милый муженёк заводит себе ещё десяток-другой ребятишек. Завтра поговорим — когда в себя придёшь и на людей кидаться перестанешь!
Страница 5 из 5
