Тишина

Щелчок пальцев, простенькое заклинание, изучаемое ещё лет в пять — и сигарета оказалась зажжённой.

— У неё характер Гарриет, — с неудовольствием произнёс Филипп, поднося сигарету ко рту.

Мирелл продолжала кричать, а скоро к её голосу присоединился ещё голос Арабель, а потом гувернантка громко шикнула — это было слышно даже из-за двери — и крики смолкли в одно мгновение. Генерал даже удивился. Лишь на минуту — потому как после снова послышались топот, смех, какое-то чересчур громкое лопотание… Тишиной насладиться снова не получилось.

— Напротив — совсем твой! — усмехнулся Хамон. — Твоя милая жёнушка не вопит, если не получает желаемого. И не ноет, и не ходит с таким лицом, будто бы весь Ибере внезапно рухнул — она придумывает, чем бы себя занять ещё. И обычно благодаря этому получает то, чего желала до того момента, как придумала.

Филипп даже улыбнулся — граф всегда умел точно подмечать чужие недостатки (своих у него, правда, было явно не меньше, но о них он обычно предпочитал забывать). Возможно, потому Фрэнсис и согласился уехать на некоторое время из Кратве Щеу — за языком у графа следить обыкновенно не получалось, из-за чего большая часть обитателей любимого детища Леона его почти ненавидела.

Хамон повернулся и пошёл к их спальне. И снова было слышно, как трещат половицы под его ногами. Дом был слишком тесен — не чета Кратве Щеу или рабочему замку Филиппа на Джурвасаге. Всего несколько метров — и вот уже заскрипела и дверь, а Фрэнсис юркнул в тесную комнатушку, куда Филипп не заглядывал уже около месяца. Возможно, не следовало оставлять это легкомысленное существо в одиночестве на столь долгий срок — но оставлять его в дворце брата не хотелось, да и сам Хамон так рвался сюда…

Генерал пошёл следом. И даже удивился тому — как сильно преобразилось это место. Комната словно стала совсем другой — чище, светлее. Филипп заметил, что всё здесь стало новым — обои, гардины, мебель… И всё — слишком ярким и пёстрым. Филипп дотронулся пальцами до висков и чуть-чуть сжал их. Голова кружилась и болела и без этого. Хамон словно поставил себе цель — свести генерала в могилу как можно быстрее. Магическое биополе едва не разрывалось на части, причиняя боль. Теперь-то Феодорокис понимал — почему Арго Астал отказался от такой миссии.

— Зачем ты привёз их сюда? — раздражённо бросил Филипп.

Ему не ответили.

По правде говоря, если бы Фрэнсис начал, как обычно, оправдываться, отшучиваться или выставлять самого генерала виноватым, было бы проще. Лучше. Потому что в этом случае Феодорокис прекрасно понимал, что ему нужно делать. Потому что в этом случае злость обычно уходила, оставляя место удивлению, непониманию или даже какому-то странному умиротворению, природу которого генерал никак не мог понять.

Но Хамон промолчал. Непривычно молчал — обычно его было не заткнуть ничем. Даже царевна Варвара не всегда могла справиться — что уж говорить о Филиппе, который обычно предпочитал слушать всё это, не вставляя ни слова, так как каждое слово обычно подстёгивало Фрэнсиса сказать ещё двадцать.

Хамон просто смотрел — словно с осуждением. Возможно, правда, и не было в его взгляде никакого осуждения, но Феодорокис уже видел его, уже решил сам для себя, что оно существует. Ему казалось, чудилось — а перед глазами всё плыли формулы, знаки и магические символы, словно сводящие его с ума, словно разъедающие его изнутри. В голове что-то почти кипело, шипело и разрывалось, а злость — такое всегда с ним бывало при усталости — уже вовсю бушевала в его груди, сковывая её, разжигая огонь, уже рвущийся наружу.

Филипп сам не помнил, как сам начал говорить. Он говорил, говорил, говорил — уже сам не помнил, что именно. И не слышал. Все звуки исчезли из его головы, будто по велению волшебного артефакта или оглушающего заклинания. Он помнил только, что что-то говорил, и слова срывались с его губ, чувствовал, что злится, что теряет над собой контроль, как это всегда бывало после сложных заданий или невыполнимых поручений императрицы, видел лицо Фрэнсиса Хамона — крайне спокойное и почти приветливое, видел почти усмешку на его губах и что-то сродни жалости в глазах. Жалость была даже хуже осуждения. Осуждение, хотя бы, всегда можно оспорить — хотя бы в своей голове. Но жалость — липкая, приторная, скользкая, обволакивающая человека целиком и заставляющая стыдиться самого себя — могла разъесть изнутри не хуже магических символов и формул, что использовались магистрами древних орденов. Видеть её было практически невыносимо. И Филипп повернулся к окну.

Говорил Феодоракис много — о том, что устал, что работал над заданием Анкраминне несколько тысяч лет, что последний месяц безвылазно провёл в душном кабинете, сгорбившись над картами, справочниками по символьной магии, что тысячу раз перепроверял данные о цитаделях, потому что изначально в них путался (все эти крепости, построенные первозданными, порой были так похожи между собой).