Пламя

Старинное селение, состоящее из десятков маленьких домишек, раскинулось у самых границ благодатных земель. С одной стороны открывался вид на бескрайние поля, с другой — отделенное лишь узкой полоской леса — начиналось болото, зыбкие непроходимые топи, источающие смрадную вонь.

На самой окраине — там, где заканчивались дома, быстро разгорался пожар. Начавшись с сухой травы, неосторожно подожженной кем-то из деревенских, пламя, рыжими язычками пробежавшись по земле, перекинулось на деревья, в считанные часы оставив от зеленых рощ лишь обугленные головешки, а потом добралось и до самого болота.

Огненной стихии сырость была нипочем — разбушевавшись, она испаряла воду и, дорвавшись наконец до торфа, обращалась в почти незаметную тлеющую змею, слой за слоем разрушающую почву. Там, где проползла эта змея, оставалась только пепельная труха — тронь, и на месте вчерашнего болота появится огромный темный провал, дна которого, как ни старайся, не увидишь.

Примерно раз в поколение случались особенно обширные провалы, уносившие жизни тех, кому не посчастливилось оказаться на болоте. Поговаривали, что боги этой земли, взымая плату за грехи, не щадили никого — ни стариков, ни детей.

… Селение заволокла плотная пелена дыма. Люди закрылись в своих домах, стараясь лишний раз не выходить на улицу. А если и приходилось, каждый из них считал своим долгом зайти к Шаману — попросить воздать молитву богам. Шаман только молча качал головой, жестом отказываясь от подношений. Имени его никто не знал, но с тех пор, как он появился в деревне, не ведали ее жители бед — уж минуло поколение, а болото так и не разверзлось.

В один из дней к Шаману заглянул и сам староста.

— Здравствуй, старик, — ответа не последовало. Лишь щелкнули деревянные четки в костлявых пальцах. — Отчего не вознесешь ты молитву богам, отчего не попросишь утихомирить огонь?

— Не время еще.

— Отчего же не время? Посмотри вокруг — люди слепнут и задыхаются в ядовитом дыму. Или ты хочешь, чтобы мы избрали нового шамана?

Шаман только вздохнул. Люди, много лет не знавшие беды, начали забывать, насколько безжалостна расплата за грехи.

— Хорошо. Я совершу молитву завтра в ночь. Да будет так! — снова щелкнули четки, и старосте на миг показалось, что между шариками пробежали маленькие вспышки молний.

Староста поспешил покинуть негостеприимное жилище, но, оглянувшись в последний момент, успел заметить пристальный взгляд Шамана, в котором читалось странное сочувствие…

А на следующую ночь Шаман, как и обещал, отправился на болото. И, пока шел он по деревне, люди в ужасе прятались по домам, не в силах вынести клубящейся вокруг него мощи. Они не знали, была ли то действительно некая сила, или просто слепое поклонение, подчас смешанное со страхом, перед тем, кто мог как отвести беду, так и накликать ее.

Выбравшись одному ему ведомыми тропами на середину болота, он замер, воздев руки к небу. Звезд видно не было, лишь над горизонтом огромным желтым пятном висела луна. Спустя некоторое время послышался хор голосов:

— Чего ты хочешь, человеческий посланник?

— Мира, — последовал ритуальный ответ.

— Кто из нас тебе нужен, человеческий посланник?

— Огонь.

— Что тебе от меня нужно, человеческий посланник? — спросил отделившийся от остальных голос.

— Когда перестанет тлеть болото, Огонь?

— Не скоро, человеческий посланник, не скоро.

— Чего ты хочешь в уплату грехов человеческих, Огонь?

— Жизнь.

— Одной, но отданной добровольно, достаточно будет?

— Собою хочешь пожертвовать? Знай только, предадут забвению твое имя и твои заслуги.

Шаман лишь покорно склонил голову в ответ. Он знал. Знал еще и то, что, ежели он вернется, не дадут ему житья в селении.

— Да будет так!

Раздался треск, и разверзлась бездна под ногами Шамана. Ни звука он не издал, лишь костлявые пальцы судорожно вцепились в четки, разрывая нить. И с рассыпавшимися бусинами слетел с губ Шамана последний выдох. Приняла стихия жертву, и утихло пламя, много дней бушевавшее здесь.

Жители селения, оплакав погибших родных, вскоре позабыли Шамана. А если кто и спрашивал, староста неизменно отвечал, что был он плохим человеком и забрали его боги за неведомые грехи. Правду знал лишь древний старец, но он был нем, а потому не мог ни о чем поведать.