Семь Дней Из Жизни Гермионы Грейнджер

Глава 1.

Коллаж к фанфику от DracoGirl: недействительная ссылка

Коллаж от chouette: недействительная ссылка

День первый. Понедельник.

Не то чтобы Гермионе не везло по понедельникам. И не то чтобы она верила в мудрость расхожего утверждения о том, что понедельник — не самый легкий из семи дней недели. Но если бы Колин Криви вдруг решил взять у нее сегодня интервью и задал вопрос: «А как Вы относитесь к понедельникам, мисс Грейнджер?», Гермиона первым делом пустила бы в Колина Авадой, а уж потом задумалась бы о более конструктивном ответе.

Размышляя о причинах сегодняшнего отвратительного настроения, вызванного, в свою очередь, сегодняшним же тотальным невезением, Гермиона никак не могла понять — что именно из случившегося в этот понедельник стало последней каплей, переполнившей и без того глубокую чашу ее фирменного, грейнджеровского, долготерпения.

Утро началось с пустяковой неудачи, из-за которой расстраиваться было просто глупо: очередное применённое Грейнджер заклинание для укладки волос не принесло ожидаемого эффекта. Вернее, эффект был, но совсем противоположный, нежели тот, на который надеялась Гермиона — волосы вовсе не улеглись вдоль спины «мягкими упруго завитыми шелковистыми локонами», как обещала поделившаяся этим заклинанием Джинни, а превратились в некое подобие африканских дредов, от которых удалось избавиться только через полчаса ценой титанических усилий со стороны двух юных ведьм и пропущенного из-за этого завтрака.

Но эти досадные недоразумения никак не могли испортить настроение такой умной, начитанной и здравомыслящей ведьме, какой считала себя Гермиона. Так же как и последовавшие за утренним происшествием неприятности: падение с не вовремя решившей повернуть лестницы, которое закончилось растяжением связок и визитом в Больничное крыло в компании Гарри и Рона; прибывшее с обеденной почтой письмо от родителей, где они сообщали о смерти двоюродной тетушки Мелинды — милой старушки, всегда дарившей Гермионе теплые перчатки и лакричные леденцы на Рождество; и, наконец, случайное столкновение в холле с профессором Трелони, что, увидев Гермиону, немедленно дернулась, словно от удара током, и поспешила прочь от девушки со словами: «О, бедняжка, бедняжка, понедельник — роковой для нее день, поистине роковой»!

И уж, конечно, не могло стать поводом для огорчения происшествие в библиотеке. Подумаешь, Гермиона уже второй месяц ждала, пока можно будет получить единственный имеющийся в Хогвартсе экземпляр бесценной книги «Яды — редчайшие и невозможно редкие, а также вероятные противоядия к ним», а когда, наконец, мадам Пинс сегодня объявила, что книга может быть выдана на руки — прямо из-под носа у растерявшейся от такого нахальства Гермионы, «Яды»… выхватила Панси Паркинсон, торжествующе сверкнув черными глазами и пробормотав что-то вроде: «Эта книга не для грязнокровок». В конце концов, сумевшей перебороть обиду Гермионе даже стало интересно — зачем Паркинсон книга, которой в Школе Чародейства и Волшебства наверняка интересовались лишь два человека — сама Гермиона и, конечно же, многоуважаемый профессор Зельеварения, пошли ему Мерлин долгих лет жизни и толковых студентов побольше.

Гермиона практически не огорчилась, и когда вышеупомянутый профессор снял с нее десять баллов за очередную попытку помешать Невиллу Лонгботтому взорвать очередной котел (кстати, попытка осталась неудачной, котел вместе с жалкой пародией на Зелье Ненаходимости, все-таки взлетел на воздух). Конечно, жаль было и потерянных для факультета баллов, и несчастного Невилла, и мантию Гарри, на которую попала большая часть содержимого котла. Но, в принципе, ничего нового и удивительного не случилось, а мантия после тройного Заклинания Очищения выглядела даже лучше, чем когда Гарри вошел в ней в кабинет Зельеварения — так с чего бы Гермионе принимать все это близко к сердцу?

Совершенно точно в качестве неприятностей нельзя было рассматривать и пересоленное картофельное пюре, поданное хогвартсовскими эльфами на ужин в качестве гарнира к ростбифу — ну и что, что на вкус оно было совершенно несъедобным, и пришлось есть ростбиф с брюссельской капустой, которую Гермиона с детства терпеть не могла. После растяжения связок и смерти тетушки Мелинды пюре уж никак не тянуло на серьезную неприятность.

И даже выражение совершенно идиотского блаженства, которое появлялось на веснушчатой физиономии Рона Уизли всякий раз, когда он целовал глупо хихикающую Лаванду Браун в полутемном углу факультетской гостиной, не могло считаться полноценной причиной для появления у Гермионы абсолютно несвойственного ей желания пойти и спрыгнуть с Астрономической Башни, пока понедельник еще не закончился.

С самого утра Гермиона ощущала себя неудачливой, некрасивой, несчастной, неловкой и никому не нужной гриффиндорской заучкой.