Семь Дней Из Жизни Гермионы Грейнджер

И хотя глубоко в душе она была совершенно уверена, что это не так, состояние не улучшалось — наоборот, к вечеру плохое настроение гриффиндорской старосты грозило перерасти в настоящую депрессию, а зарядивший с утра свинцовый ноябрьский дождь вносил финальную ноту в безрадостную картину под названием «Гермиона Грейнджер и понедельники». Не то чтобы ей не везло во все понедельники ее жизни — наверняка, в прошлом было немало понедельников, наполненных приятными или хотя бы нейтральными для Гермионы событиями, но отчего-то сегодня она пребывала в полной уверенности, что понедельник — не ее день, и появись сейчас рядом вездесущий Колин Криви со своим фотоаппаратом и желанием написать эссе на тему «Ваш любимый день недели», Гермиона, не задумываясь, послала бы ему в лоб зеленый луч Авады, а потом, пожалуй, заавадилась бы сама.

Накручивая на палец непослушную прядь и хмуро закусив губу, Гермиона шла по Хогвартсу, не разбирая дороги. Она машинально поднималась по лестницам, послушно поворачивала вправо или влево, следуя изгибам бесконечных коридоров и галерей, и в ней не возникало желания остановиться, а уж тем более, вернуться в родные гриффиндорские пенаты. Зато желание заплакать росло с каждым новым коридором, и последние пару минут девушка пыталась разрешить сложнейшую дилемму — начать ей прямо здесь, посреди коридора, или дотерпеть до вон той глубокой ниши возле рыцаря в темных доспехах?

В конце концов, ниша победила, и Гермиона, давясь неумолимо приближающимися бессильными слезами, ринулась к ней, на ходу разыскивая в кармане мантии носовой платок и мысленно аплодируя самой себе за подобную предусмотрительность. Подлетев на полном ходу к углублению в толстенной, пропитанной многовековой магией, хогвартсовской стене, она вынуждена была резко затормозить и даже схватиться рукой за эту самую стену, чтобы не упасть. «Понедельник — все-таки не мой день, — отстраненно подумала Гермиона. — Даже поплакать в выбранном месте не получится. Может, и верно — на Астрономическую башню, и головой вниз?»

Причиной, по которой Гермионе Грейнджер не суждено было выплакать все горести своего неудачного понедельника в облюбованной ею уютной стенной нише, оказался никто иной, как Драко Малфой, занявший эту нишу раньше, чем Гермиона вообще узнала о ее существовании. Причем, занявший с той же самой целью. Подтянув обе свои длинные ноги к подбородку, Малфой-младший плакал навзрыд, пряча лицо в колени и обхватив голову ладонями. В неверном свете факела, горевшего на противоположной стене, можно было разглядеть немного, но вполне достаточно для того, чтобы понять — Драко Малфою в этот понедельник пришлось куда тяжелее, чем Гермионе Грейнджер. Вздрагивающие плечи под дорогой черной мантией и острые коленки, и длинные светлые волосы, не безупречно уложенные, как обычно, а взъерошенные в далеком от художественного беспорядке — все это было настолько жалким, трогательным и совершенно, абсолютно, недопустимо человеческим, что Гермионе в первую секунду показалось даже, что она ошиблась, и это вовсе не Малфой. Кто угодно может сидеть вот так, в нелепой позе, захлебываясь рыданиями, любой ученик Хогвартса с первого до седьмого курса всех четырех факультетов, даже Рон, даже Гарри — но не пребывающий в вечном сознании собственного превосходства над всеми остальными существами в этой Вселенной Слизеринский Принц, нет, только не он.

Если бы неугомонный Колин Криви по какому-то невероятному стечению обстоятельств оказался бы сейчас рядом и задал Гермионе всего один вопрос: «Как Вы думаете, мисс Грейнджер, кто сейчас находится перед Вами?», Гермиона без тени сомнения сначала выкрикнула бы в сторону несчастного Криви: «Авада Кедавра!», а потом занялась бы спасением Драко Малфоя. Но поскольку Колина в пределах досягаемости не наблюдалось, а Малфой был вот он — только руку протяни, Гермиона отбросила за невыполнимостью первую часть фантазии и приступила к воплощению второй. Малфой как раз особенно жалобно взвыл и сцепил руки на своей шее так, что хрустнули суставы. Гермиона прищурилась и в полутьме разглядела на тонких малфоевских пальцах свежие и совсем неаристократические ссадины с крошечными капельками-бусинками крови (чистой крови, чистой, Грейнджер… Ни о чем больше не думая, забыв о собственных неприятностях (впрочем, кто сказал, что они уже закончились? Или это хорошая примета — наткнуться вечером в понедельник на рыдающего Малфоя?), Гермиона решительно сжала в руке так вовремя ею найденный носовой платок и протянула его Малфою. «Если сразу не заавадит, все остальное как-нибудь переживу», — храбро решила гриффиндорская староста.

— Возьми, Малфой, — сказала Гермиона, очень стараясь придать своему голосу побольше уверенности. — Возьми…

…