Фандом: Гарри Поттер. Есть дни, которые меняют твою жизнь безвозвратно, разворачивают ее на сто восемьдесят градусов и делают совершенно иной…
Добавить в моё избранное
154 мин, 51 сек 14578
Много позже, разыскивая что-то в комоде своего мужа, Гермиона Грейнджер-Малфой обнаружит старенький носовой платок, разрисованный веселенькими розовыми ромашками, бережно хранящийся в шкатулке из красного дерева вместе с их перепиской военной поры, билетами из магловского кинотеатра, где Драко впервые признался ей в любви, и салфеткой из магловского же ресторана в Сохо, на которой кривыми буквами, так непохожими на каллиграфический почерк вечной отличницы Грейнджер (но обычно ей и не приходилось писать десертной вилкой, обмакивая ее в шоколадный соус), написано: «И я люблю тебя, Малфой»…
Когда Гермиона Грейнджер была маленькой, она любила сидеть с книжкой у ног своей мамы, воскресными вечерами заполняющей ежедневник планами на следующую неделю. «Во вторник и пятницу не начинай нового дела, — частенько повторяла миссис Грейнджер, — успеха не будет»! Не то чтобы маленькая Гермиона всерьез прислушивалась к маминым словам… И не то чтобы Гермиона повзрослевшая и ставшая без пяти минут дипломированной ведьмой, верила в истинность этого утверждения… И не то чтобы она как-то выделяла вторники среди всех остальных дней недели… Но этот вторник Гермиона вознамерилась сделать Особым Днем Своей Жизни. И если Луна Лавгуд, случайно узнав об этом, посоветовала бы Гермионе все-таки прогнать из головы мозгошмыгов и прислушаться к мудрому маминому утверждению, Гермиона в ответ молча подарила бы ей новые сережки. Из патиссонов. Предварительно, конечно, наложив на них Заклятие Уменьшения.
За полчаса до завтрака Гермиона, хорошенько обдумав все «за» и«против», ознакомила со своим планом Драко Малфоя. Малфой округлил глаза, презрительно ухмыльнулся, приподнял левую бровь и даже легонько постучал указательным пальцем правой руки по собственному виску — в общем, продемонстрировал все свои фирменные жесты, в переводе с малфоевского языка на английский означающие: «Ты совсем рехнулась, Грейнджер»? На Гермиону ни один из вышеупомянутых жестов впечатления не произвел. Она решительно тряхнула по-прежнему не поддающимися никаким заклинаниям укладки волосами, скрестила руки на груди и сделала твердый шаг вперед, вынуждая Малфоя отступить, а поскольку разговаривали они в совятне, и отступать слизеринцу было некуда — разве что, притворившись совой, перевалиться через низкий подоконник — Драко оценил перспективу и вступил с Гермионой в переговоры.
Происходящему девушка нисколько не удивилась — когда это Драко Малфой с ней соглашался, предварительно не поспорив пару-тройку часов? Взять хотя бы недавнюю историю, в личной хронике Гермионы Грейнджер озаглавленную как «Понедельник, ниша и носовой платок». Ведь и тогда долго сопротивлялся великодушно предложенной помощи, матерился на трех языках, раздувал свои тонкие аристократические ноздри и, кипя от бешенства, обещал немедленно наложить на «чертову грязнокровку, везде сующую свой нос» заклятие Обливиэйт. Гермиона сначала слушала, а потом ей все это надоело, и она прекратила бешеную истерику Малфоя самым простым и доступным ей на тот момент способом — она просто обняла его, вложив в это объятие всю свою силу и все свое тепло тоже. А когда ошеломленный наследник Малфой-мэнора перестал дергаться и затих, она еще и погладила его ладошкой по спине и тихо, но настойчиво предложила все-все рассказать — и почему плакал, и что у него случилось, и отчего все время ходит такой дерганый, и вообще, когда ему надоест быть таким засранцем, и он станет нормальным человеком?
Пару минут Малфой возмущенно посопел ей в ухо, а потом высморкался в гермионин платок и рассказал правду — о том, что боится, как бы отца не убили по-тихому в Азкабане; боится, как бы окончательно не свихнулась мать, которая, судя по всему, уже недалека от помешательства; боится, что провалит дело, порученное ему Темным Лордом — и ведь знает, что непременно провалит — потому что делать его не хочет и не может! А главное — никак не может понять, чего ему стоит бояться больше — того, что случится, если он поручение не выполнит, или все-таки того, что произойдет, если он со своей миссией справится. «А я всегда боялась мышей, — вздохнула Гермиона в ответ на сбивчивую малфоевскую исповедь. — Мышей и еще не сдать СОВы… Но почему-то мне кажется, Малфой, что твои страхи покруче моих». И впервые в жизни Драко Малфой согласился с Гермионой Грейнджер.
Потом они пошли к Дамблдору, немедленно угостившему их чаем с лимонными дольками и заставившему Драко повторить все по второму разу и в деталях. Потом в кабинете директора Хогвартса возник желчный Снейп, который историю слушать отказался, так как был полностью в курсе, но взамен попытался испепелить Гермиону взглядом а-ля «И почему Вам не сиделось в гостиной Гриффиндора, Грейнджер?». Но затем как-то стих и присмирел, увидев, как младший Малфой, широко известный своей ненавистью к грязнокровкам вообще и одной конкретно взятой грязнокровке, в частности, нервно комкает в руках платочек без фамильного герба, зато с веселенькими ромашками, и то и дело косится в сторону хозяйки этого самого платочка.
Глава 2
День второй. Вторник.Когда Гермиона Грейнджер была маленькой, она любила сидеть с книжкой у ног своей мамы, воскресными вечерами заполняющей ежедневник планами на следующую неделю. «Во вторник и пятницу не начинай нового дела, — частенько повторяла миссис Грейнджер, — успеха не будет»! Не то чтобы маленькая Гермиона всерьез прислушивалась к маминым словам… И не то чтобы Гермиона повзрослевшая и ставшая без пяти минут дипломированной ведьмой, верила в истинность этого утверждения… И не то чтобы она как-то выделяла вторники среди всех остальных дней недели… Но этот вторник Гермиона вознамерилась сделать Особым Днем Своей Жизни. И если Луна Лавгуд, случайно узнав об этом, посоветовала бы Гермионе все-таки прогнать из головы мозгошмыгов и прислушаться к мудрому маминому утверждению, Гермиона в ответ молча подарила бы ей новые сережки. Из патиссонов. Предварительно, конечно, наложив на них Заклятие Уменьшения.
За полчаса до завтрака Гермиона, хорошенько обдумав все «за» и«против», ознакомила со своим планом Драко Малфоя. Малфой округлил глаза, презрительно ухмыльнулся, приподнял левую бровь и даже легонько постучал указательным пальцем правой руки по собственному виску — в общем, продемонстрировал все свои фирменные жесты, в переводе с малфоевского языка на английский означающие: «Ты совсем рехнулась, Грейнджер»? На Гермиону ни один из вышеупомянутых жестов впечатления не произвел. Она решительно тряхнула по-прежнему не поддающимися никаким заклинаниям укладки волосами, скрестила руки на груди и сделала твердый шаг вперед, вынуждая Малфоя отступить, а поскольку разговаривали они в совятне, и отступать слизеринцу было некуда — разве что, притворившись совой, перевалиться через низкий подоконник — Драко оценил перспективу и вступил с Гермионой в переговоры.
Происходящему девушка нисколько не удивилась — когда это Драко Малфой с ней соглашался, предварительно не поспорив пару-тройку часов? Взять хотя бы недавнюю историю, в личной хронике Гермионы Грейнджер озаглавленную как «Понедельник, ниша и носовой платок». Ведь и тогда долго сопротивлялся великодушно предложенной помощи, матерился на трех языках, раздувал свои тонкие аристократические ноздри и, кипя от бешенства, обещал немедленно наложить на «чертову грязнокровку, везде сующую свой нос» заклятие Обливиэйт. Гермиона сначала слушала, а потом ей все это надоело, и она прекратила бешеную истерику Малфоя самым простым и доступным ей на тот момент способом — она просто обняла его, вложив в это объятие всю свою силу и все свое тепло тоже. А когда ошеломленный наследник Малфой-мэнора перестал дергаться и затих, она еще и погладила его ладошкой по спине и тихо, но настойчиво предложила все-все рассказать — и почему плакал, и что у него случилось, и отчего все время ходит такой дерганый, и вообще, когда ему надоест быть таким засранцем, и он станет нормальным человеком?
Пару минут Малфой возмущенно посопел ей в ухо, а потом высморкался в гермионин платок и рассказал правду — о том, что боится, как бы отца не убили по-тихому в Азкабане; боится, как бы окончательно не свихнулась мать, которая, судя по всему, уже недалека от помешательства; боится, что провалит дело, порученное ему Темным Лордом — и ведь знает, что непременно провалит — потому что делать его не хочет и не может! А главное — никак не может понять, чего ему стоит бояться больше — того, что случится, если он поручение не выполнит, или все-таки того, что произойдет, если он со своей миссией справится. «А я всегда боялась мышей, — вздохнула Гермиона в ответ на сбивчивую малфоевскую исповедь. — Мышей и еще не сдать СОВы… Но почему-то мне кажется, Малфой, что твои страхи покруче моих». И впервые в жизни Драко Малфой согласился с Гермионой Грейнджер.
Потом они пошли к Дамблдору, немедленно угостившему их чаем с лимонными дольками и заставившему Драко повторить все по второму разу и в деталях. Потом в кабинете директора Хогвартса возник желчный Снейп, который историю слушать отказался, так как был полностью в курсе, но взамен попытался испепелить Гермиону взглядом а-ля «И почему Вам не сиделось в гостиной Гриффиндора, Грейнджер?». Но затем как-то стих и присмирел, увидев, как младший Малфой, широко известный своей ненавистью к грязнокровкам вообще и одной конкретно взятой грязнокровке, в частности, нервно комкает в руках платочек без фамильного герба, зато с веселенькими ромашками, и то и дело косится в сторону хозяйки этого самого платочка.
Страница 3 из 43
