Фандом: Гарри Поттер. Почему Люциус Малфой был оправдан после Первой магической войны.
Добавить в моё избранное
17 мин, 1 сек 5702
Горло обожгло, но напряжение и нервная дрожь наконец отпустили.
— Винки! — позвал он.
Служанка возникла посреди комнаты.
— Да, хозяин мистер Барти?
Он посмотрел на эльфийку, которая, вопросительно глядя на него огромными карими глазами, уже приподняла тонкими пальчиками край своего полотенца.
«Нет, я слишком устал сегодня»… — он махнул рукой, указывая эльфийке место около своих ног. Служанка закивала, приблизилась и, опустившись на колени, начала расстегивать его мантию, потом взялась за ремень брюк…
— Да, Винки, да! О-о-о…
Бартемиус Крауч любил свою жену. Он с радостью умер бы сам, если бы это помогло ей выздороветь, пошел бы ради нее на любое преступление. Он чуть с ума не сошел, пока Джозефина рожала — сидел у двери ее комнаты, страдая от того, что она мучается, а он ничего не может сделать, более того — это он виноват в ее мучениях. Он и его ребенок… Акушерка потом сказала, что рождение сына едва не стоило Джозефине жизни — и с тех пор Барти-старший относился к Барти-младшему с какой-то безотчетной боязливой отчужденностью, почти неприязнью, тщательно скрываемой за холодной строгостью. Он сам считал это чувство неправильным, и все же ничего поделать с собой не мог. Да и сын все больше огорчал отца — слабый, нервный, истеричный… Он даже толком не мог сказать, где хочет работать после окончания Хогвартса — и это с его-то отличными оценками! Сам Бартемиус в его годы твердо знал, что станет аврором — и добился своего. Барти-младшего же в конце концов удалось устроить переводчиком в Отдел международного магического сотрудничества, благо языки ему давались легко.
Но, несмотря на разочарование в сыне, жену Бартемиус любить не перестал.
Однако в эльфийках было что-то такое, что неудержимо влекло его — еще с ранней юности — эта полная покорность желаниям господина, радостное, нерассуждающее послушание и всегдашняя готовность служить — и то, что для них в этом заключается и счастье, и смысл жизни. И с ними можно было то, чего нельзя себе позволить с порядочной женщиной. Например, он скорее откусил бы себе язык, чем попросил свою жену — настоящую леди, благородную, утонченную даму — о том, что сейчас, сладострастно постанывая, делала Винки. К тому же эльфийки, в отличие от проституток, никогда не станут ни смеяться над хозяином, ни обсуждать между собой его прихоти.
На этом Абраксас его и поймал… Два года назад, на Рождество, Краучи неделю гостили у Бэгменов, и радушный хозяин предоставил в распоряжение семейства Краучей эльфийку Нэнни, наказав ей исполнять все, что только гости пожелают. Несомненно, он — или, скорее, его младший сын, спортсмен Людо, этот тупица, которому бладжеры отбили последние мозги, — был в сговоре с Абраксасом. Бартемиус же, хоть и стер у служанки воспоминание, но забыл, что у стен в чужих домах есть глаза и уши — за что и поплатился.
— Винки, ты можешь идти.
— Хозяину мистеру Барти больше ничего не требуется?
— Нет, ничего.
Винки бесшумно испарилась. Бартемиус, чутко прислушиваясь к ночным шорохам, направился в ванную, но, проходя мимо комнаты сына, остановился.
«Абраксас сказал, что Барти тоже… Неужели? И ведь больше ни в чем мальчишка на меня не похож, это ли не насмешка судьбы? Пожалуй, действительно, надо его женить, ему на пользу пойдет — во всех смыслах. Не на малфоевской племяннице, конечно. Старый лис просто хочет подобраться ко мне поближе — но этому не бывать. Надо подумать, поискать»…
Через час, когда Бартемиус Крауч мирно спал рядом с женой, Винки тихо вошла в комнату. Подойдя к хозяину, она некоторое время умильно и грустно смотрела на него, потом коснулась тонкой ручкой изборожденного морщинами лба и точно так же, как незадолго до этого Барти-младшему, чуть повыше взбила подушку и подоткнула одеяло.
— Винки! — позвал он.
Служанка возникла посреди комнаты.
— Да, хозяин мистер Барти?
Он посмотрел на эльфийку, которая, вопросительно глядя на него огромными карими глазами, уже приподняла тонкими пальчиками край своего полотенца.
«Нет, я слишком устал сегодня»… — он махнул рукой, указывая эльфийке место около своих ног. Служанка закивала, приблизилась и, опустившись на колени, начала расстегивать его мантию, потом взялась за ремень брюк…
— Да, Винки, да! О-о-о…
Бартемиус Крауч любил свою жену. Он с радостью умер бы сам, если бы это помогло ей выздороветь, пошел бы ради нее на любое преступление. Он чуть с ума не сошел, пока Джозефина рожала — сидел у двери ее комнаты, страдая от того, что она мучается, а он ничего не может сделать, более того — это он виноват в ее мучениях. Он и его ребенок… Акушерка потом сказала, что рождение сына едва не стоило Джозефине жизни — и с тех пор Барти-старший относился к Барти-младшему с какой-то безотчетной боязливой отчужденностью, почти неприязнью, тщательно скрываемой за холодной строгостью. Он сам считал это чувство неправильным, и все же ничего поделать с собой не мог. Да и сын все больше огорчал отца — слабый, нервный, истеричный… Он даже толком не мог сказать, где хочет работать после окончания Хогвартса — и это с его-то отличными оценками! Сам Бартемиус в его годы твердо знал, что станет аврором — и добился своего. Барти-младшего же в конце концов удалось устроить переводчиком в Отдел международного магического сотрудничества, благо языки ему давались легко.
Но, несмотря на разочарование в сыне, жену Бартемиус любить не перестал.
Однако в эльфийках было что-то такое, что неудержимо влекло его — еще с ранней юности — эта полная покорность желаниям господина, радостное, нерассуждающее послушание и всегдашняя готовность служить — и то, что для них в этом заключается и счастье, и смысл жизни. И с ними можно было то, чего нельзя себе позволить с порядочной женщиной. Например, он скорее откусил бы себе язык, чем попросил свою жену — настоящую леди, благородную, утонченную даму — о том, что сейчас, сладострастно постанывая, делала Винки. К тому же эльфийки, в отличие от проституток, никогда не станут ни смеяться над хозяином, ни обсуждать между собой его прихоти.
На этом Абраксас его и поймал… Два года назад, на Рождество, Краучи неделю гостили у Бэгменов, и радушный хозяин предоставил в распоряжение семейства Краучей эльфийку Нэнни, наказав ей исполнять все, что только гости пожелают. Несомненно, он — или, скорее, его младший сын, спортсмен Людо, этот тупица, которому бладжеры отбили последние мозги, — был в сговоре с Абраксасом. Бартемиус же, хоть и стер у служанки воспоминание, но забыл, что у стен в чужих домах есть глаза и уши — за что и поплатился.
— Винки, ты можешь идти.
— Хозяину мистеру Барти больше ничего не требуется?
— Нет, ничего.
Винки бесшумно испарилась. Бартемиус, чутко прислушиваясь к ночным шорохам, направился в ванную, но, проходя мимо комнаты сына, остановился.
«Абраксас сказал, что Барти тоже… Неужели? И ведь больше ни в чем мальчишка на меня не похож, это ли не насмешка судьбы? Пожалуй, действительно, надо его женить, ему на пользу пойдет — во всех смыслах. Не на малфоевской племяннице, конечно. Старый лис просто хочет подобраться ко мне поближе — но этому не бывать. Надо подумать, поискать»…
Через час, когда Бартемиус Крауч мирно спал рядом с женой, Винки тихо вошла в комнату. Подойдя к хозяину, она некоторое время умильно и грустно смотрела на него, потом коснулась тонкой ручкой изборожденного морщинами лба и точно так же, как незадолго до этого Барти-младшему, чуть повыше взбила подушку и подоткнула одеяло.
Страница 5 из 5
