Фандом: Ориджиналы. Блэкстоун любит в нем все. Абсолютно все. Но не его самого, ни в коем случае.
Добавить в моё избранное
14 мин, 7 сек 2641
Его лицо было равнодушно-презрительным, но я не без удовольствия наблюдал, как сужаются зрачки, чернота вытесняется синевой, напрочь вышибающей из головы все эти пошлые «лазурь небес» и«медный купорос».
Боится. И чем сильнее он меня боится, тем больше я ценю те моменты, когда он весь в моей власти; когда сам жмется ко мне, словно бы испуганный котенок; когда отдает себя сам.
Он же тебе доверяет.
Заткнись же.
Если ты трахнешь его без презерватива, он не побежит сдавать анализы. Если возьмешь нож, он даже не подумает, что ты хочешь его зарезать…
Заткнись!
Мне срочно нужно либо успокоиться, либо выпустить пар. В такие моменты ощутимо не хватает регулярных тренировок по кикбоксингу-там я мог с чистой совестью кого-нибудь отделать. Не набрасываться же на это несчастное существо, которое связалось со мной в результате стечения обстоятельств?
Обстоятельства, во всем я виню именно их. Да, слово «фатальность» всегда было в моем понимании синонимично слову«фуфло». Но…
Ровно полгода назад меня волей судьбы и документов занесло в родной Манчестер; потом, как следствие, в Лондон, к Джин. Не в меру деятельная сестрица, придушив меня галстуком, потащила на выпускной к племяннику, обосновав это отсутствием респектабельного спутника жизни — мол, на худой конец и ты, братишка, сойдешь.
В общем, я сидел на складном стуле, страдал себе с петлей на шее и разглядывал смазливого мальчишку, хорошо поставленным голосом произносящего в меру пафосную речь. Лучший ученик выпуска, или что-то в этом роде… неважно; исходя из того, что это был сын Стоукса, в подлинность его академических достижений верилось с большим трудом.
Яркое солнце делало это существо с замашками альбиноса и вовсе белым — белая кожа, белые волосы. Он весь — снег, сахар и кокаин. Большие глаза с такого расстояния казались темными, цвет различить было сложно даже с моей дальнозоркостью. Голубые, наверное, как у мамаши — Сэм говорил, что сын Молли очень на нее похож. Впрочем, какая разница?
Я сейчас подохну в этом жутком месте, а свое барахло даже завещать некому. Грустно как-то…
Собственные мысли начинают меня пугать. Либо я перегрелся, либо старею; многовариантный выбор здесь неуместен, ибо на собственном настроении можно будет смело ставить крест. А так я могу мирно списать все на коварные излучения, и с чистой совестью возомнить, что мне девятнадцать, а не двадцать девять. Ровно до тех пор, пока не обнаружу седой волос или морщины; тогда придет время раскупорить бутылку «Хеннеси» с благородной целью нажраться до беспамятства и обнаружить, что алкоголь уже срубает не так, как раньше.
Мой взгляд останавливался на этом парне, Альфреде, еще несколько раз. Каюсь, привлекательное лицо всегда было главным критерием отбора; тем, что привлекало меня больше всего остального вместе взятого. Считывать едва заметные перемены эмоций с красивого лица — это почти эротическое наслаждение.
Он действительно красив. Не портит ни бледность, ни худоба, ни равнодушное выражение лица, ни даже эта вопиющая женственность — она принадлежит не ему, уж я-то знаю. Черты лица почти идеально правильные с точки зрения пластики, разве что челюсть узковата. Такое впечатление, что искусный скульптор высекал из мрамора женщину, но на полпути передумал и попытался придать своему творению мужской облик.
Мрамор… да нет, слишко монументально. Это совсем не мраморная статуя — максимум фарфоровая куколка. С таким в постели не слишком интересно, да и что за эмоции можно считать с личика куклы?
«О чем ты думаешь, Блэкстоун?» — одернул я себя. Да уж, неделя наедине с правой рукой кого угодно заставит рассматривать семнадцатилетнего мальчишку в качестве сексуального объекта. В Лондоне я плохо ориентируюсь; это не Беркли, где я всегда мог пойти в клуб и склеить любого понравившегося парня; если уж совсем лень, то пойти в бордель, благо бизнес госпожи Фонтэйн цветет и пахнет дорогим парфюмом по всей Калифорнии.
Это-то и стало моей персональной фатальностью. Но персональным фуфлом назвать язык не поворачивается.
— Почему ты не оставишь меня в покое? — Алфи все так же сидит передо мной на коленях, время от времени вяло пытаясь высвободить руку. Но я не отпускаю. Не хочу отпускать — значит, не буду. И все тут.
Это так по-детски. Но рядом с ним я становлюсь клиническим дебилом — и этим можно дополнить список вещей, которые меня в нем пугают.
— Ты сам позвал.
— Ты же позвонил.
— Ну так не брал бы трубку.
— Пока мне есть, кому ответить, я не могу противиться этому желанию, — на лице Алфи снова эта усталость, которая обычно не идет в комплекте с его возрастом. — Так почему?
Это искреннее непонимание на его лице… Потому что не могу, идиот.
— Мне этого не хочется. Пока.
Услышав это «пока», он впивается в меня возмущенным взглядом.
Боится. И чем сильнее он меня боится, тем больше я ценю те моменты, когда он весь в моей власти; когда сам жмется ко мне, словно бы испуганный котенок; когда отдает себя сам.
Он же тебе доверяет.
Заткнись же.
Если ты трахнешь его без презерватива, он не побежит сдавать анализы. Если возьмешь нож, он даже не подумает, что ты хочешь его зарезать…
Заткнись!
Мне срочно нужно либо успокоиться, либо выпустить пар. В такие моменты ощутимо не хватает регулярных тренировок по кикбоксингу-там я мог с чистой совестью кого-нибудь отделать. Не набрасываться же на это несчастное существо, которое связалось со мной в результате стечения обстоятельств?
Обстоятельства, во всем я виню именно их. Да, слово «фатальность» всегда было в моем понимании синонимично слову«фуфло». Но…
Ровно полгода назад меня волей судьбы и документов занесло в родной Манчестер; потом, как следствие, в Лондон, к Джин. Не в меру деятельная сестрица, придушив меня галстуком, потащила на выпускной к племяннику, обосновав это отсутствием респектабельного спутника жизни — мол, на худой конец и ты, братишка, сойдешь.
В общем, я сидел на складном стуле, страдал себе с петлей на шее и разглядывал смазливого мальчишку, хорошо поставленным голосом произносящего в меру пафосную речь. Лучший ученик выпуска, или что-то в этом роде… неважно; исходя из того, что это был сын Стоукса, в подлинность его академических достижений верилось с большим трудом.
Яркое солнце делало это существо с замашками альбиноса и вовсе белым — белая кожа, белые волосы. Он весь — снег, сахар и кокаин. Большие глаза с такого расстояния казались темными, цвет различить было сложно даже с моей дальнозоркостью. Голубые, наверное, как у мамаши — Сэм говорил, что сын Молли очень на нее похож. Впрочем, какая разница?
Я сейчас подохну в этом жутком месте, а свое барахло даже завещать некому. Грустно как-то…
Собственные мысли начинают меня пугать. Либо я перегрелся, либо старею; многовариантный выбор здесь неуместен, ибо на собственном настроении можно будет смело ставить крест. А так я могу мирно списать все на коварные излучения, и с чистой совестью возомнить, что мне девятнадцать, а не двадцать девять. Ровно до тех пор, пока не обнаружу седой волос или морщины; тогда придет время раскупорить бутылку «Хеннеси» с благородной целью нажраться до беспамятства и обнаружить, что алкоголь уже срубает не так, как раньше.
Мой взгляд останавливался на этом парне, Альфреде, еще несколько раз. Каюсь, привлекательное лицо всегда было главным критерием отбора; тем, что привлекало меня больше всего остального вместе взятого. Считывать едва заметные перемены эмоций с красивого лица — это почти эротическое наслаждение.
Он действительно красив. Не портит ни бледность, ни худоба, ни равнодушное выражение лица, ни даже эта вопиющая женственность — она принадлежит не ему, уж я-то знаю. Черты лица почти идеально правильные с точки зрения пластики, разве что челюсть узковата. Такое впечатление, что искусный скульптор высекал из мрамора женщину, но на полпути передумал и попытался придать своему творению мужской облик.
Мрамор… да нет, слишко монументально. Это совсем не мраморная статуя — максимум фарфоровая куколка. С таким в постели не слишком интересно, да и что за эмоции можно считать с личика куклы?
«О чем ты думаешь, Блэкстоун?» — одернул я себя. Да уж, неделя наедине с правой рукой кого угодно заставит рассматривать семнадцатилетнего мальчишку в качестве сексуального объекта. В Лондоне я плохо ориентируюсь; это не Беркли, где я всегда мог пойти в клуб и склеить любого понравившегося парня; если уж совсем лень, то пойти в бордель, благо бизнес госпожи Фонтэйн цветет и пахнет дорогим парфюмом по всей Калифорнии.
Это-то и стало моей персональной фатальностью. Но персональным фуфлом назвать язык не поворачивается.
— Почему ты не оставишь меня в покое? — Алфи все так же сидит передо мной на коленях, время от времени вяло пытаясь высвободить руку. Но я не отпускаю. Не хочу отпускать — значит, не буду. И все тут.
Это так по-детски. Но рядом с ним я становлюсь клиническим дебилом — и этим можно дополнить список вещей, которые меня в нем пугают.
— Ты сам позвал.
— Ты же позвонил.
— Ну так не брал бы трубку.
— Пока мне есть, кому ответить, я не могу противиться этому желанию, — на лице Алфи снова эта усталость, которая обычно не идет в комплекте с его возрастом. — Так почему?
Это искреннее непонимание на его лице… Потому что не могу, идиот.
— Мне этого не хочется. Пока.
Услышав это «пока», он впивается в меня возмущенным взглядом.
Страница 2 из 4
