Фандом: Ориджиналы. Блэкстоун любит в нем все. Абсолютно все. Но не его самого, ни в коем случае.
Добавить в моё избранное
14 мин, 7 сек 2642
Ему так идет, когда кровь приливает к щекам, делает губы ярче…
Я законченный филофоб, и меня это не тяготит. Но, если я не могу полюбить другого человека, то почему бы мне не полюбить его идеальные губы? Когда они зацелованные, влажные, то это такое несусветное порно, что иногда лишь при одном взгляде на них у меня сбивает дыхание, а брюки становятся тесными.
Когда я тянусь к нему за поцелуем, то не хочу думать о том, как нуждаюсь в этом высокомерном, вздорном мальчишке; как не хочу думать и о том, есть ли ему уже восемнадцать, как моему племяннику, или тюрьма теперь плачет по мне с еще бОльшим надрывом… Вообще думать не хочу — мышление полезно лишь с точки зрения прогресса, полароидного модернизма; для всех этих людей, чужой кровью пишущих нехудожественные этюды и новые строчки в истории самих себя.
— Отвали, Блэкстоун. С клиентами не целуюсь.
Я снова злюсь. От выпитого, от сказанного, и больше всего — оттого, что это моя последняя возможность целовать Алфи; возможность, которую я из-за его же упрямства могу упустить.
— Раньше ты не соблюдал заповеди Бриджит так охотно.
— Раньше ты не называл меня шлюхой.
Понятно. Решил поиграть в обиженную сучку.
А ему что, не на что было обидеться?
Это смешно, когда ты, голос из сортира, становишься ёбаным блюстителем морали.
Ты облил его грязью, от которой пытался очистить. Мне, вообще-то, тоже смешно.
Я не умею извиняться. И я не представляю, как сказать «Прости, Алфи, я просто ревную, хоть и не люблю тебя». Бред.
— А что я мог сказать?! — психопатический порыв таки не удалось сдержать. — Указать тебе на низость морального облика? Можешь считать меня каким угодно уебищем, но не лицемером.
— Ты мог просто уйти.
— Я не мог просто уйти! — слова срываются с языка прежде, чем я смог забить на решение не думать и все-таки подумал. Алфи замер, чуть приоткрыв рот в начале новой раздраженной реплики.
Да, детка, ты читаешь между строк не хуже меня; это удается тебе даже лучше, чем маржинальная торговля телом. Я снова лажаю, когда дело заходит обо всей этой чувственной абстракции… но в этот раз я могу обернуть все в свою пользу.
А я-то думал, вечер в «Firmament» станет очередным вечером, потраченным впустую. В ожидании, когда Бриджит освободится, и понимая, что сегодня этому случиться не суждено, я скучающе оглядывал представленный на сегодня ассортимент. Ежегодный аукцион, что означало отличный выбор и немаленькую цену — всё с молотка, все нарасхват. Да и черт с ней, с ценой — непринципиально, сколько у тебя денег, когда ты не знаешь, сколько их у тебя вообще; знаешь только то, что ты можешь их тратить. Плевать… Так надо… Ведь чем больше ты ценишь что-либо, тем сложнее с этим расстаться.
Взгляд выхватил из толпы этих манерных образчиков красоты изящную фигурку в ладно скроенном костюме, скорее модельном, нежели классическом. Уж в чем-чем, а в одежде я разбирался — парень был одет не Рамоной. Тонкие ручонки подрагивали, сжимая края подноса, который просто не мог быть настолько тяжелым. Белоручка, значит. С все большим интересом продолжаю оглядывать его снизу вверх; будто бы за секунду до наваливается это ощущение дежа вю при виде бледного, ничего не выражающего лица в обрамлении непослушных льняных волос; однотонно бледного, только яркие пятна глаз и рта. Поразительно смазливый: мальчик — девочка, девочка — мальчик…
Сказать, что я был в шоке — скромно и со вкусом промолчать. Я старался смотреть бесстрастно, а не таращиться на эту чудную картину; надеюсь, что это мне удавалось, уж насколько можно надеяться и сомневаться одновременно. Альфред тоже смотрел на меня — оценивающе так, не без интереса, хоть и сосредоточенный больше на собственной панике, нет-нет, а накатывающей на лицо чуть заметными волнами. Смотри, смотри — в сравнении с остальными я выгляжу охренеть как шикарно.
Ах, да. Я всегда выгляжу охренеть как шикарно. И не колышет. Конец аутотренинга.
Мои ненаглядные товарищи тоже времени даром не теряли, вот уже Генрих в лоб интересуется о расценках. Гребаный торгаш… Положительно, парня надо спасать хотя бы из соображений жалости.
И я спас. И я не думал, что потом нужно будет спасаться самому.
— Ты хочешь? — он снова отстраняется, легким движением руки мешая мне снова приблизиться.
Я его ненавижу. Не могу любить, так буду ненавидеть.
— Хочешь меня, Блэкстоун?
Вместо ответа я рывком подминаю его под себя, приговаривая к смерти очередную его дорогущую рубашку — что поделать, я ведь мужлан с деструктивным мышлением… Чертов Алфи, чертово ходячее порно. Как я могу сказать «нет»? Еще в тот треклятый день, поцеловав его — что, ужас и кошмар, не по правилам всем известного борделя, — я подсознанием, этим робким намеком на адекватность, понимал, что сиганул в трясину, любовно обнимая шестидесятифунтовый булыжник.
Я законченный филофоб, и меня это не тяготит. Но, если я не могу полюбить другого человека, то почему бы мне не полюбить его идеальные губы? Когда они зацелованные, влажные, то это такое несусветное порно, что иногда лишь при одном взгляде на них у меня сбивает дыхание, а брюки становятся тесными.
Когда я тянусь к нему за поцелуем, то не хочу думать о том, как нуждаюсь в этом высокомерном, вздорном мальчишке; как не хочу думать и о том, есть ли ему уже восемнадцать, как моему племяннику, или тюрьма теперь плачет по мне с еще бОльшим надрывом… Вообще думать не хочу — мышление полезно лишь с точки зрения прогресса, полароидного модернизма; для всех этих людей, чужой кровью пишущих нехудожественные этюды и новые строчки в истории самих себя.
— Отвали, Блэкстоун. С клиентами не целуюсь.
Я снова злюсь. От выпитого, от сказанного, и больше всего — оттого, что это моя последняя возможность целовать Алфи; возможность, которую я из-за его же упрямства могу упустить.
— Раньше ты не соблюдал заповеди Бриджит так охотно.
— Раньше ты не называл меня шлюхой.
Понятно. Решил поиграть в обиженную сучку.
А ему что, не на что было обидеться?
Это смешно, когда ты, голос из сортира, становишься ёбаным блюстителем морали.
Ты облил его грязью, от которой пытался очистить. Мне, вообще-то, тоже смешно.
Я не умею извиняться. И я не представляю, как сказать «Прости, Алфи, я просто ревную, хоть и не люблю тебя». Бред.
— А что я мог сказать?! — психопатический порыв таки не удалось сдержать. — Указать тебе на низость морального облика? Можешь считать меня каким угодно уебищем, но не лицемером.
— Ты мог просто уйти.
— Я не мог просто уйти! — слова срываются с языка прежде, чем я смог забить на решение не думать и все-таки подумал. Алфи замер, чуть приоткрыв рот в начале новой раздраженной реплики.
Да, детка, ты читаешь между строк не хуже меня; это удается тебе даже лучше, чем маржинальная торговля телом. Я снова лажаю, когда дело заходит обо всей этой чувственной абстракции… но в этот раз я могу обернуть все в свою пользу.
А я-то думал, вечер в «Firmament» станет очередным вечером, потраченным впустую. В ожидании, когда Бриджит освободится, и понимая, что сегодня этому случиться не суждено, я скучающе оглядывал представленный на сегодня ассортимент. Ежегодный аукцион, что означало отличный выбор и немаленькую цену — всё с молотка, все нарасхват. Да и черт с ней, с ценой — непринципиально, сколько у тебя денег, когда ты не знаешь, сколько их у тебя вообще; знаешь только то, что ты можешь их тратить. Плевать… Так надо… Ведь чем больше ты ценишь что-либо, тем сложнее с этим расстаться.
Взгляд выхватил из толпы этих манерных образчиков красоты изящную фигурку в ладно скроенном костюме, скорее модельном, нежели классическом. Уж в чем-чем, а в одежде я разбирался — парень был одет не Рамоной. Тонкие ручонки подрагивали, сжимая края подноса, который просто не мог быть настолько тяжелым. Белоручка, значит. С все большим интересом продолжаю оглядывать его снизу вверх; будто бы за секунду до наваливается это ощущение дежа вю при виде бледного, ничего не выражающего лица в обрамлении непослушных льняных волос; однотонно бледного, только яркие пятна глаз и рта. Поразительно смазливый: мальчик — девочка, девочка — мальчик…
Сказать, что я был в шоке — скромно и со вкусом промолчать. Я старался смотреть бесстрастно, а не таращиться на эту чудную картину; надеюсь, что это мне удавалось, уж насколько можно надеяться и сомневаться одновременно. Альфред тоже смотрел на меня — оценивающе так, не без интереса, хоть и сосредоточенный больше на собственной панике, нет-нет, а накатывающей на лицо чуть заметными волнами. Смотри, смотри — в сравнении с остальными я выгляжу охренеть как шикарно.
Ах, да. Я всегда выгляжу охренеть как шикарно. И не колышет. Конец аутотренинга.
Мои ненаглядные товарищи тоже времени даром не теряли, вот уже Генрих в лоб интересуется о расценках. Гребаный торгаш… Положительно, парня надо спасать хотя бы из соображений жалости.
И я спас. И я не думал, что потом нужно будет спасаться самому.
— Ты хочешь? — он снова отстраняется, легким движением руки мешая мне снова приблизиться.
Я его ненавижу. Не могу любить, так буду ненавидеть.
— Хочешь меня, Блэкстоун?
Вместо ответа я рывком подминаю его под себя, приговаривая к смерти очередную его дорогущую рубашку — что поделать, я ведь мужлан с деструктивным мышлением… Чертов Алфи, чертово ходячее порно. Как я могу сказать «нет»? Еще в тот треклятый день, поцеловав его — что, ужас и кошмар, не по правилам всем известного борделя, — я подсознанием, этим робким намеком на адекватность, понимал, что сиганул в трясину, любовно обнимая шестидесятифунтовый булыжник.
Страница 3 из 4
