Фандом: Ориджиналы. Блэкстоун любит в нем все. Абсолютно все. Но не его самого, ни в коем случае.
Добавить в моё избранное
14 мин, 7 сек 2643
Его глаза, впрочем, куда хуже любой трясины. Они такие… синие. Ну, типа, это следует из дамских романов, которые могла бы почитывать Вирджиния четверть века назад: там, наверное, все эти избитые метафоры с сапфирами и водами океана. От себя добавлю креатив в виде джинсов и медного купороса… но я, кажется, повторяюсь.
А вблизи он совсем не альбинос. Брови довольно темные, ресницы тоже. Странное расщепление генетических признаков. Алфи похож на свою мать, но я рад, что он лишен некоторых ее плебейских черт — таких, как неестественно пухлые губы, закругленный подбородок и курносый нос. Кто-то скажет, что я зажрался, что мечтаю трахнуть идеального парня? Да, зажрался, и еще как; нет, не мечтаю, ни черта подобного. Во внешности О'Нила нет ничего, что бы меня не устраивало — включая эту бледность, эту излишнюю хрупкость, чуть заметные круги под глазами и россыпь веснушек на носу. Я не люблю его, но люблю даже мелкие недостатки его внешности.
Что ж, если бы моя логика имела материальный облик, я бы точно дал в морду этой гадине. За халтуру. И плевать, что женщин не бью. И плевать, что логика как объект абстрактна, и пола иметь в принципе не может.
Я пьяный в стельку — поэтому и заговариваюсь. Люблю в таком состоянии гонять на очередном спорткаре: а вдруг впечатаюсь в грузовик? Или, что предпочтительнее, сразу в стену морга. Хорошо, что в Рай я не попаду — убийца, гей и подонок; еще я, на минутку, атеист, но атеизм хорош на трезвую голову и скудное воображение.
Его разум, чувства, многие поступки — все это для меня загадка, которую я тщетно пытался разгадать. Но с его телом я сложностей не испытываю, оно никогда не лжет. Это хотя бы отчасти помогало мне систематизировать свое поведение: быть ли мне грубым или нежным, жестоким или мягким. Надо сказать, мое чутье не подвело еще ни разу.
Вредно столько пить, Винсент. Вредно столько думать во время секса.
Наш с ним секс еще более странный, чем общение; хотя, скорее, это для нас тоже своеобразное общение, когда необязательно действовать друг другу на нервы, когда можно причинить друг другу боль; когда Алфи соглашается со мной, идет на поводу, отдает и берет предложенное мной. Такого у меня еще никогда не было. Думаю, не будет и впредь, не может быть.
В какой-то момент мне уже не хватает ощущения его горячих губ и бархатистой кожи; буквально впиваюсь в его шею, чтобы чувствовать губами биение пульса, чувствовать ток крови, каждую судорогу, сводящую мышцы. Оставляю на нем свои отметины, причиняю ему боль. И в гробу я видал правила Бриджит, этой малохольной проститутки — Алфи сегодня не на работе, и он весь мой, пусть это в первый и последний раз. Тихие, срывающиеся стоны, лихорадочные поцелуи, безотчетное блуждание рук по моему телу — я хочу взять столько, сколько смогу; хочу исключить из сегодняшней ночи понятие «мера».
— Открой глаза, — хриплым голосом прошу я, чувствуя, как его ногти сильнее впиваются в мою спину. Алфи послушно ловит мой пристальный взгляд из-под полуопущенных век.
Я обожаю смотреть Алфи в глаза, когда он кончает, судорожно кусая губы и извиваясь подо мной. Совершенно пьяный взгляд; широкие, будто наркоманские зрачки с тонким голубым кантом радужки вокруг, аритмично подрагивающие ресницы. От этого кончаю и я сам, с каким-то особым наслаждением думая, какой же я извращенец.
… Алфи тяжело дышит, уткнувшись лбом мне в плечо. Я уныло смотрю на рыжего кошака, сидящего в углу комнаты и увлеченно вылизывающего переднюю лапу. У меня, кстати, аллергия на кошек, и через несколько часов моему носу станет очень грустно.
Да только мне и остается всего несколько часов, всего пара сотен минут. А потом нужно валить из этого города, пока еще есть такая возможность. Я собрал вещи заранее, зная, что не должен дать себе времени передумать. Я даже записку уже написал… изведя десять листов бумаги. Я…
Я люблю его глаза.
Я люблю его блядские губы.
Его я не люблю, разумеется… не могу просто, вот и все.
Бежать. Пока не стало поздно, пока капиллярную сеть эмоций между нами еще можно разорвать.
Запутался… черт, как же я запутался.
А вблизи он совсем не альбинос. Брови довольно темные, ресницы тоже. Странное расщепление генетических признаков. Алфи похож на свою мать, но я рад, что он лишен некоторых ее плебейских черт — таких, как неестественно пухлые губы, закругленный подбородок и курносый нос. Кто-то скажет, что я зажрался, что мечтаю трахнуть идеального парня? Да, зажрался, и еще как; нет, не мечтаю, ни черта подобного. Во внешности О'Нила нет ничего, что бы меня не устраивало — включая эту бледность, эту излишнюю хрупкость, чуть заметные круги под глазами и россыпь веснушек на носу. Я не люблю его, но люблю даже мелкие недостатки его внешности.
Что ж, если бы моя логика имела материальный облик, я бы точно дал в морду этой гадине. За халтуру. И плевать, что женщин не бью. И плевать, что логика как объект абстрактна, и пола иметь в принципе не может.
Я пьяный в стельку — поэтому и заговариваюсь. Люблю в таком состоянии гонять на очередном спорткаре: а вдруг впечатаюсь в грузовик? Или, что предпочтительнее, сразу в стену морга. Хорошо, что в Рай я не попаду — убийца, гей и подонок; еще я, на минутку, атеист, но атеизм хорош на трезвую голову и скудное воображение.
Его разум, чувства, многие поступки — все это для меня загадка, которую я тщетно пытался разгадать. Но с его телом я сложностей не испытываю, оно никогда не лжет. Это хотя бы отчасти помогало мне систематизировать свое поведение: быть ли мне грубым или нежным, жестоким или мягким. Надо сказать, мое чутье не подвело еще ни разу.
Вредно столько пить, Винсент. Вредно столько думать во время секса.
Наш с ним секс еще более странный, чем общение; хотя, скорее, это для нас тоже своеобразное общение, когда необязательно действовать друг другу на нервы, когда можно причинить друг другу боль; когда Алфи соглашается со мной, идет на поводу, отдает и берет предложенное мной. Такого у меня еще никогда не было. Думаю, не будет и впредь, не может быть.
В какой-то момент мне уже не хватает ощущения его горячих губ и бархатистой кожи; буквально впиваюсь в его шею, чтобы чувствовать губами биение пульса, чувствовать ток крови, каждую судорогу, сводящую мышцы. Оставляю на нем свои отметины, причиняю ему боль. И в гробу я видал правила Бриджит, этой малохольной проститутки — Алфи сегодня не на работе, и он весь мой, пусть это в первый и последний раз. Тихие, срывающиеся стоны, лихорадочные поцелуи, безотчетное блуждание рук по моему телу — я хочу взять столько, сколько смогу; хочу исключить из сегодняшней ночи понятие «мера».
— Открой глаза, — хриплым голосом прошу я, чувствуя, как его ногти сильнее впиваются в мою спину. Алфи послушно ловит мой пристальный взгляд из-под полуопущенных век.
Я обожаю смотреть Алфи в глаза, когда он кончает, судорожно кусая губы и извиваясь подо мной. Совершенно пьяный взгляд; широкие, будто наркоманские зрачки с тонким голубым кантом радужки вокруг, аритмично подрагивающие ресницы. От этого кончаю и я сам, с каким-то особым наслаждением думая, какой же я извращенец.
… Алфи тяжело дышит, уткнувшись лбом мне в плечо. Я уныло смотрю на рыжего кошака, сидящего в углу комнаты и увлеченно вылизывающего переднюю лапу. У меня, кстати, аллергия на кошек, и через несколько часов моему носу станет очень грустно.
Да только мне и остается всего несколько часов, всего пара сотен минут. А потом нужно валить из этого города, пока еще есть такая возможность. Я собрал вещи заранее, зная, что не должен дать себе времени передумать. Я даже записку уже написал… изведя десять листов бумаги. Я…
Я люблю его глаза.
Я люблю его блядские губы.
Его я не люблю, разумеется… не могу просто, вот и все.
Бежать. Пока не стало поздно, пока капиллярную сеть эмоций между нами еще можно разорвать.
Запутался… черт, как же я запутался.
Страница 4 из 4
