Фандом: Русские народные сказки. Не всякое, что глазами видим, таковым является. Но не каждому дано сердцем правду увидеть.
Добавить в моё избранное
11 мин, 3 сек 1150
В некотором царстве, в некотором государстве посреди болота мёртвого, у избушки старой, в землю вросшей, стоял молодец красный, что Иваном был наречён при рождении.
Через сражения кровавые да пиры весёлые, но дорогою живых шёл Иван до болота этого мёртвого. На лице его и теле успели оставить метки свои и секиры нурманов, наймитов северных, и стрелы печенегов, детей Дикого Поля, и копья руси, гридней князя Киевского. И одежда-то его была вся потрёпана: кровью и потом рубаха пропитана, ворот-оберег оторван, а сапоги да шаровары грязью-пылью изъедены. Меч в его руках давно не знал камня точильного, а щит, за спину заброшенный, уж и щитом-то назвать стыдно было.
Три зимы минуло да три лета пролетело с той поры, как переступил он порог дома родного с наказом отеческим — не возвращаться, покуда голову Кащея, царя мёртвых, домой в мешке не принесёт.
И вот дорогой длинною пришёл он наконец туда, где наша история начинается — на мёртвое болото, что владение Бабы Яги, видоками рекомой колдуньей тёмною. Путь-дорогу сюда ему указал купец один хузарский, на торжище ростовском коней продававший, что болотом тем супротив разуму да ради молодецкой удали в гости хаживал. Он Ивану коня и продал — молодого, степных кровей жеребца, — да не уберёг его Иван, мечи ватаги разбойничьей, в аккурат у болота им встреченной, кровью коня вдоволь напились. А своей крови Иван испить мечам тем не дал — порубил всю ватагу и оставил зверью на поживу.
Постоял Иван посреди болота мёртвого, посмотрел на избушку старую, всю набок перекошенную да в землю гиблую вросшую. Так и сяк он думал-передумывал, как в ту избушку войти, но ничего придумать так и не смог, да и решил пойти по-простому. Постучал в дверь кривую тихонько, распахнул её и вошёл, пригнувшись. Смотрит, а в дальнем углу, за столом кособоким, сидит женщина седовласая, в простую рубаху одетая, без опояски, да нитку в иглу продевает, аж кончик языка от усердия прикусила.
Замер Иван на пороге, слово вымолвить не может и никак уразуметь не сподобится, что колдунья злобная, купцом хузарским описанная, и эта женщина седая, мужнины, небось, шаровары зашивающая, — один и тот же человек, Баба Яга.
— Фу, фу, русским духом пахнет! Коли надобно чего — говори, а коли просто мимо шёл — иди, — прозвучал в тишине немного ворчливый голос. Смотрит Иван, а с небольшой печи чёрный кот величаво спускается и прямо перед ним садится.
Тут Иван наш ещё больше заробел. Стоит, молчит, ус синий теребит.
— Ну? Али котов говорящих не видел? Говори или уходи, не до тебя хозяйке, — всё тем же ворчливым тоном промурлыкал кот.
— Не видел, — помотал головой Иван.
— Гляньте-ка, люди добрые, царевич-то у нас, оказывается, говорящий! — усмехнулся в усы кот.
— Не царевич я, а Иван, воеводы суздальского сын, — ответил ему Иван.
— Зачем пришёл? Не тяни, рассказывай, — мурлыкнул кот.
— А чего это я тебе рассказывать буду? Не к тебе я пришёл, а к хозяйке твоей.
— Ну и дурак, — тихо проговорила Баба Яга, вдев наконец нитку в иголку. И даже головы к варягу не повернула — будто и не было его тут.
— Почему? — удивлённым тоном спросил Иван.
— Рассказал бы коту свою беду, живым бы мой дом покинул. Он бы тебе ещё чего-нибудь да присоветовал. А коли со мной захотел разговоры разговаривать — не уйти тебе отсюда, — пожала плечами Яга и кивнула кому-то, стоявшему за спиной Ивана.
В тот же миг взметнулась дубина над головой Ивана, раздался глухой звук удара и, сведя глаза на переносице, сын воеводы суздальского медленно завалился на пол.
— Худощав да жилист, — скривился, переступая через оглушённого Ивана, седой мужчина. Лицо его было покрыто шрамами — три свежих, багровых рубца, похожих на след чьих-то когтей, пробегали по левой щеке, а у правого глаза белым крестиком выделялась давняя метка от стрелы.
— Ничего, на щи сгодится, — улыбнулась Яга.
Схватил мужчина Ивана за сапоги пыльные, дёрнул и чуть оземь не опрокинулся — в кулаках сжатых подошва да каблуки остались. Покачал головой муж:
— Уж прости, жена, да только щи из старых запасов варить тебе придётся. Это мясо для моих зубов старых слишком жёсткое будет.
— Хорошо, Ванечка, — усмехнулась Яга, глядя, как тот Ивана, воеводы суздальского сына, на лавку укладывает.
Очнулся Иван, лежит, глазами хлопает, сообразить пытается — где он? Под головой лавка деревянная, вокруг темно, только лучинка неподалёку еле тлеет. Вдруг слышит — скрежет знакомый. Меч с камнем точильным шепчется о судьбе своей кровавой.
Повернул Иван голову, и вся избушка вокруг него в пляс пустилась.
— Лежи смирно, не вскакивай. Хозяин тебя крепко приложил, — мурлыкнул ему на ухо кот, тут-то Иван и понял, что ему на грудь давит. В этот раз решил он совета кота послушаться — всё-таки зверь колдовской, вряд ли плохого посоветует. Замер Иван, лежит, плач меча слушает.
Через сражения кровавые да пиры весёлые, но дорогою живых шёл Иван до болота этого мёртвого. На лице его и теле успели оставить метки свои и секиры нурманов, наймитов северных, и стрелы печенегов, детей Дикого Поля, и копья руси, гридней князя Киевского. И одежда-то его была вся потрёпана: кровью и потом рубаха пропитана, ворот-оберег оторван, а сапоги да шаровары грязью-пылью изъедены. Меч в его руках давно не знал камня точильного, а щит, за спину заброшенный, уж и щитом-то назвать стыдно было.
Три зимы минуло да три лета пролетело с той поры, как переступил он порог дома родного с наказом отеческим — не возвращаться, покуда голову Кащея, царя мёртвых, домой в мешке не принесёт.
И вот дорогой длинною пришёл он наконец туда, где наша история начинается — на мёртвое болото, что владение Бабы Яги, видоками рекомой колдуньей тёмною. Путь-дорогу сюда ему указал купец один хузарский, на торжище ростовском коней продававший, что болотом тем супротив разуму да ради молодецкой удали в гости хаживал. Он Ивану коня и продал — молодого, степных кровей жеребца, — да не уберёг его Иван, мечи ватаги разбойничьей, в аккурат у болота им встреченной, кровью коня вдоволь напились. А своей крови Иван испить мечам тем не дал — порубил всю ватагу и оставил зверью на поживу.
Постоял Иван посреди болота мёртвого, посмотрел на избушку старую, всю набок перекошенную да в землю гиблую вросшую. Так и сяк он думал-передумывал, как в ту избушку войти, но ничего придумать так и не смог, да и решил пойти по-простому. Постучал в дверь кривую тихонько, распахнул её и вошёл, пригнувшись. Смотрит, а в дальнем углу, за столом кособоким, сидит женщина седовласая, в простую рубаху одетая, без опояски, да нитку в иглу продевает, аж кончик языка от усердия прикусила.
Замер Иван на пороге, слово вымолвить не может и никак уразуметь не сподобится, что колдунья злобная, купцом хузарским описанная, и эта женщина седая, мужнины, небось, шаровары зашивающая, — один и тот же человек, Баба Яга.
— Фу, фу, русским духом пахнет! Коли надобно чего — говори, а коли просто мимо шёл — иди, — прозвучал в тишине немного ворчливый голос. Смотрит Иван, а с небольшой печи чёрный кот величаво спускается и прямо перед ним садится.
Тут Иван наш ещё больше заробел. Стоит, молчит, ус синий теребит.
— Ну? Али котов говорящих не видел? Говори или уходи, не до тебя хозяйке, — всё тем же ворчливым тоном промурлыкал кот.
— Не видел, — помотал головой Иван.
— Гляньте-ка, люди добрые, царевич-то у нас, оказывается, говорящий! — усмехнулся в усы кот.
— Не царевич я, а Иван, воеводы суздальского сын, — ответил ему Иван.
— Зачем пришёл? Не тяни, рассказывай, — мурлыкнул кот.
— А чего это я тебе рассказывать буду? Не к тебе я пришёл, а к хозяйке твоей.
— Ну и дурак, — тихо проговорила Баба Яга, вдев наконец нитку в иголку. И даже головы к варягу не повернула — будто и не было его тут.
— Почему? — удивлённым тоном спросил Иван.
— Рассказал бы коту свою беду, живым бы мой дом покинул. Он бы тебе ещё чего-нибудь да присоветовал. А коли со мной захотел разговоры разговаривать — не уйти тебе отсюда, — пожала плечами Яга и кивнула кому-то, стоявшему за спиной Ивана.
В тот же миг взметнулась дубина над головой Ивана, раздался глухой звук удара и, сведя глаза на переносице, сын воеводы суздальского медленно завалился на пол.
— Худощав да жилист, — скривился, переступая через оглушённого Ивана, седой мужчина. Лицо его было покрыто шрамами — три свежих, багровых рубца, похожих на след чьих-то когтей, пробегали по левой щеке, а у правого глаза белым крестиком выделялась давняя метка от стрелы.
— Ничего, на щи сгодится, — улыбнулась Яга.
Схватил мужчина Ивана за сапоги пыльные, дёрнул и чуть оземь не опрокинулся — в кулаках сжатых подошва да каблуки остались. Покачал головой муж:
— Уж прости, жена, да только щи из старых запасов варить тебе придётся. Это мясо для моих зубов старых слишком жёсткое будет.
— Хорошо, Ванечка, — усмехнулась Яга, глядя, как тот Ивана, воеводы суздальского сына, на лавку укладывает.
Очнулся Иван, лежит, глазами хлопает, сообразить пытается — где он? Под головой лавка деревянная, вокруг темно, только лучинка неподалёку еле тлеет. Вдруг слышит — скрежет знакомый. Меч с камнем точильным шепчется о судьбе своей кровавой.
Повернул Иван голову, и вся избушка вокруг него в пляс пустилась.
— Лежи смирно, не вскакивай. Хозяин тебя крепко приложил, — мурлыкнул ему на ухо кот, тут-то Иван и понял, что ему на грудь давит. В этот раз решил он совета кота послушаться — всё-таки зверь колдовской, вряд ли плохого посоветует. Замер Иван, лежит, плач меча слушает.
Страница 1 из 3
