Фандом: Люди Икс. Прежде чем пути Чарльза и Эрика впервые пересекутся посреди бушующих морских вод, каждый из них встретит девушку, которая навсегда изменит его жизнь.
Добавить в моё избранное
31 мин, 48 сек 13630
А затем приходили вспышки — из брызг крови и пуль, вспарывающих плоть.
Он продолжал видеть Клару, которая смотрела на него в последний раз, говорила что-то, и, прежде чем Эрик успевал расшифровать, что именно, всё её тело начинало сотрясаться от пронзающих его пуль. Она падала в грязь, бежевое платье пестрело дырами, сквозь которые сочилась кровь.
Эрик никогда не забудет этого, даже если захочет. Но он знал, что ему никогда не позволят забыть.
Он медленно открыл глаза и посмотрел вверх. Аргус встретил этот взгляд, не говоря ни слова, но всё же в глубине его глаз плескалась доброта. Эрик предполагал, что у Аргуса был сын, но не спрашивал об этом напрямую. Возможно, его присутствие помогало старому албанцу справиться с потерей ребёнка, по которому тот до сих пор горевал.
Аргус был на полметра выше деда Эрика, с хорошо развитой мускулатурой, позволяющей таскать тяжести и подавать пример более слабым. С тех пор, как Эрик присоединился к зондеркоманде<sup>2</sup>, Аргус присматривал за ним. Трансформация из простого заключённого в практически наёмного работника серьёзно подкосила Эрика, и порой он думал, что лучше бы убил себя вместе с другими новобранцами, которые не смогли вынести ужасных условий этого конкретного вида занятий.
— Пора работать, — повторил Аргус и протянул к нему свои крупные ладони, чтобы помочь выбраться из железной бочки. Эрик спал в ней уже несколько дней. Никто из их отряда ни разу ничего не сказал по этому поводу, не говоря уже о том, чтобы сообщить командирам. Мальчик и без того обзавёлся репутацией бунтаря, и любое сообщение о проступке, скорее всего, могло привести к его смерти.
Эрик был в отряде самым молодым и попал сюда только из-за сопротивления во время ареста. Спустя всего пару мгновений после убийства деда и близняшек он вышел из себя и едва не убил одного из офицеров. Остановила его только угроза командира того подразделения изнасиловать его мать прямо тут, среди свежих трупов, а затем пустить её по кругу, чтобы другие офицеры могли сделать то же самое.
Сразу по приезду в лагерь Эрика внесли в список наблюдения. Потом жестоко избили, чтобы исправить его поведение, и три дня продержали в одиночной камере. Они, скорее всего, убили бы его, если бы один из командиров не сказал, что сломать его дух будет более жестоким наказанием.
Без присутствия матери часы растягивались в бесконечность, и даже во сне Эрик не мог увидеть её лица, почувствовать тепло её объятий. Хотя она была всего лишь на другом конце лагеря, там, где работали заключённые женщины. Он мечтал увидеть её, пусть даже только её глаза, но это могло бы окончательно сломать его. Так что, как бы ужасно это ни звучало, Эрик испытывал облегчение, что она не рядом.
— Почему ты спишь в этой бочке, аруш? — спросил Аргус, пока они с Эриком надевали рабочие перчатки, стоя среди десятка других мужчин в комнате. Четверым из них едва исполнилось двадцать, а остальным было примерно столько же, сколько и Аргусу. — Кажется, там не очень-то удобно. У нас есть собственные бараки и крепкие кровати, чтобы спать. И вообще, когда ты в последний раз ел?
Эрик поднял на него взгляд, чувствуя сразу несколько эмоций. Беспокойство Аргуса было вызвано не только сочувствием. Никто из них не хотел быть тут и ещё меньше — выполнять ту работу, которая была им поручена. Но это всё же было лучше того, чему подвергалось большинство их сограждан снаружи этих бараков. На самом деле, когда Аргус спрашивал о еде, он хотел сказать: «Эта работа требует сил. Если ты хочешь продержаться, то должен заботиться о себе».
Он бы не решился сказать этого вслух, но смысл был понятен. Эрик смотрел на Аргуса минуту или две, пересчитывая веснушки на его носу и щеках и пытаясь выиграть себе немного времени на ответ. Когда это не помогло, он опустил взгляд на ботинки, которые собирался надеть, и стал неторопливо завязывать закопченные шнурки.
Прошло ещё какое-то время, прежде чем Эрик смог ответить:
— Наверное, потому что металл заглушает всё вокруг, и я могу легко уснуть в тишине и темноте, — он ещё раз потерянно взглянул на грязные, почерневшие шнурки своих рабочих ботинок и добавил: — Изнутри всё кажется завершённым. И мне не нужно существовать, или дышать, или… чувствовать что-то.
— Ох, Эрик, — это было всё, что сказал Аргус.
Внезапно один из мужчин слева заметил:
— Тут нет такого понятия, как комфорт. И если кто-то может найти его, как этот мальчишка в своей бочке, то оставь ты его в покое. Он и так видел слишком много для своего возраста.
— Я не имел в виду ничего плохого, — тут же парировал Аргус. Теперь он держался и говорил более авторитетно. — Идите наружу и стройтесь. Скоро приедут грузовики, а вы знаете, что происходит, когда мы, по их мнению, не справляемся со своей работой как следует.
Он продолжал видеть Клару, которая смотрела на него в последний раз, говорила что-то, и, прежде чем Эрик успевал расшифровать, что именно, всё её тело начинало сотрясаться от пронзающих его пуль. Она падала в грязь, бежевое платье пестрело дырами, сквозь которые сочилась кровь.
Эрик никогда не забудет этого, даже если захочет. Но он знал, что ему никогда не позволят забыть.
Он медленно открыл глаза и посмотрел вверх. Аргус встретил этот взгляд, не говоря ни слова, но всё же в глубине его глаз плескалась доброта. Эрик предполагал, что у Аргуса был сын, но не спрашивал об этом напрямую. Возможно, его присутствие помогало старому албанцу справиться с потерей ребёнка, по которому тот до сих пор горевал.
Аргус был на полметра выше деда Эрика, с хорошо развитой мускулатурой, позволяющей таскать тяжести и подавать пример более слабым. С тех пор, как Эрик присоединился к зондеркоманде<sup>2</sup>, Аргус присматривал за ним. Трансформация из простого заключённого в практически наёмного работника серьёзно подкосила Эрика, и порой он думал, что лучше бы убил себя вместе с другими новобранцами, которые не смогли вынести ужасных условий этого конкретного вида занятий.
— Пора работать, — повторил Аргус и протянул к нему свои крупные ладони, чтобы помочь выбраться из железной бочки. Эрик спал в ней уже несколько дней. Никто из их отряда ни разу ничего не сказал по этому поводу, не говоря уже о том, чтобы сообщить командирам. Мальчик и без того обзавёлся репутацией бунтаря, и любое сообщение о проступке, скорее всего, могло привести к его смерти.
Эрик был в отряде самым молодым и попал сюда только из-за сопротивления во время ареста. Спустя всего пару мгновений после убийства деда и близняшек он вышел из себя и едва не убил одного из офицеров. Остановила его только угроза командира того подразделения изнасиловать его мать прямо тут, среди свежих трупов, а затем пустить её по кругу, чтобы другие офицеры могли сделать то же самое.
Сразу по приезду в лагерь Эрика внесли в список наблюдения. Потом жестоко избили, чтобы исправить его поведение, и три дня продержали в одиночной камере. Они, скорее всего, убили бы его, если бы один из командиров не сказал, что сломать его дух будет более жестоким наказанием.
Без присутствия матери часы растягивались в бесконечность, и даже во сне Эрик не мог увидеть её лица, почувствовать тепло её объятий. Хотя она была всего лишь на другом конце лагеря, там, где работали заключённые женщины. Он мечтал увидеть её, пусть даже только её глаза, но это могло бы окончательно сломать его. Так что, как бы ужасно это ни звучало, Эрик испытывал облегчение, что она не рядом.
— Почему ты спишь в этой бочке, аруш? — спросил Аргус, пока они с Эриком надевали рабочие перчатки, стоя среди десятка других мужчин в комнате. Четверым из них едва исполнилось двадцать, а остальным было примерно столько же, сколько и Аргусу. — Кажется, там не очень-то удобно. У нас есть собственные бараки и крепкие кровати, чтобы спать. И вообще, когда ты в последний раз ел?
Эрик поднял на него взгляд, чувствуя сразу несколько эмоций. Беспокойство Аргуса было вызвано не только сочувствием. Никто из них не хотел быть тут и ещё меньше — выполнять ту работу, которая была им поручена. Но это всё же было лучше того, чему подвергалось большинство их сограждан снаружи этих бараков. На самом деле, когда Аргус спрашивал о еде, он хотел сказать: «Эта работа требует сил. Если ты хочешь продержаться, то должен заботиться о себе».
Он бы не решился сказать этого вслух, но смысл был понятен. Эрик смотрел на Аргуса минуту или две, пересчитывая веснушки на его носу и щеках и пытаясь выиграть себе немного времени на ответ. Когда это не помогло, он опустил взгляд на ботинки, которые собирался надеть, и стал неторопливо завязывать закопченные шнурки.
Прошло ещё какое-то время, прежде чем Эрик смог ответить:
— Наверное, потому что металл заглушает всё вокруг, и я могу легко уснуть в тишине и темноте, — он ещё раз потерянно взглянул на грязные, почерневшие шнурки своих рабочих ботинок и добавил: — Изнутри всё кажется завершённым. И мне не нужно существовать, или дышать, или… чувствовать что-то.
— Ох, Эрик, — это было всё, что сказал Аргус.
Внезапно один из мужчин слева заметил:
— Тут нет такого понятия, как комфорт. И если кто-то может найти его, как этот мальчишка в своей бочке, то оставь ты его в покое. Он и так видел слишком много для своего возраста.
— Я не имел в виду ничего плохого, — тут же парировал Аргус. Теперь он держался и говорил более авторитетно. — Идите наружу и стройтесь. Скоро приедут грузовики, а вы знаете, что происходит, когда мы, по их мнению, не справляемся со своей работой как следует.
Страница 2 из 9
