Фандом: Гарри Поттер. Вальбурга Блэк заперта в своем доме и медленно сходит с ума.
Добавить в моё избранное
5 мин, 3 сек 2534
Магглы молятся своим богам.
Их окружают такие же точно стены, и в окна их домов бьется такой же точно дождь. Точно такой же ветер настигает их на безлюдных улицах, швыряет им в лицо пригоршни сорванных желтых листьев, и точно так же они спасаются бегством.
А мой дом отрывается от земли, подхваченный бурей.
Я давно не кричу, мой голос пропал навсегда. Все, что я могу, хрипеть, откашливая плоть. Проводить руками по стенам, стирая свежую кровь. Я даже плакать не могу от боли. От той, что внутри меня, от той, что в стенах этого дома.
Какому богу молиться, чтобы это все закончилось, закончилось, закончилось…
Портрет стареет тоже. Он как зеркало, и если смотреть на него долго-долго, можно увидеть, как он изменился. Нет больше Вальбурги Блэк, есть старуха, незнакомая, страшная, с безумным взглядом.
Когда человек умирает, портрет обретает жизнь. Не хочу оживать вот такой, потому что я не такая. Никогда такой не была. Где же все зеркала?
Разбиты?
Зло не имеет границы и места, оно словно ходит по дому. Тянется из каморки Кричера, из комнат наверху, из гостиной, из моей собственной спальни. Кричер бродит следом за злом, тенью по стенам, бормочет себе под нос. Он тоже сошел с ума.
— Том никогда не был таким, Белла! — Тогда я еще умела кричать. Глупая девчонка, напридумывала ерунды.
— Я видела, тетя Вальбурга! — Белла горячится, как любой подросток, который злится, что ему не верят. — Видела… ты знаешь, когда распарывают живот, из него воняет, как из туалета?
— Белла! — прикрикивает на нее Орион, бледнея. Я оборачиваюсь и бледнею тоже.
— Сириус, что ты тут делаешь?
— Кому распарывают живот? — Никогда не видела таких глаз у собственного сына. — Папа, кому?
— Грязным магглам! — кричит Беллатрикс, заходясь истерическим смехом. Да она пьяна?
Девчонка, одержимая, яркая, яростная. Я помню, что она теперь в Азкабане. Наверное, уже умерла. Счастливая.
Наверху призраком Беллатрикс начинает выть ветер. Замолчи-замолчи…
— Послушай… — Я не знаю, как оправдаться перед собственным сыном. — Мистер Риддл никого не убивает. Никогда. Ты… — Не находится слов. Как объяснить такое ребенку? — Это другое, Сириус. Мистер Риддл просто хочет, чтобы власть принадлежала достойным людям, таким, как мы. Как твой отец, как дядя Альфард.
— Разве кто-то лучше других?
Слишком рано и слишком поздно. И какому богу молиться, чтобы все вернулось на много-много лет назад?
Я теряю сознание, просыпаюсь от очередного кошмара. Темная спальня, за окном надрывается ураган, ночь душит влажными лапами. Никого рядом нет, вспоминаю такую же ночь.
— Орион, обними меня. Пожалуйста. Мне холодно.
Он молчит.
— Орион?
Как же…
Серые глаза приоткрыты, рот приоткрыт. И…
Тогда я кричала в последний раз. И спала в той комнате тоже. А еще — тогда в последний раз в этом доме были люди.
Потом пришел страх, крики кончились — кричать больнее всего.
— Ты понимаешь, что лишил меня сына, Альфард?
— Ты лишилась его много раньше, Вальбурга.
Проклятый гобелен, пахнет жженой тканью, — акт отчаяния, я же знаю, что это формальность. Ничего не изменится ни для Альфарда, ни для Сириуса, ни для меня. Разве что проклятый эльф перестанет когда-нибудь подчиняться их потомкам.
— Ему всего семнадцать!
— Ему уже семнадцать! И он не ребенок!
Для меня он всегда останется ребенком. Всегда.
— Ты наказан!
Азкабан. Говорят, ты убил много магглов. Зачем? Кровь может быть на руках лишь таких, как Том Риддл, кровь не должна быть на наших руках, на наших руках может быть только благословение. Для тебя расчищали дорогу глупцы и ублюдки, трусы и бездари. Как Малфои, как Беллатрикс.
А теперь этот дом пугающе пуст, несется куда-то, и меня то и дело швыряет на скользкие стены.
Кто-то стонет там, наверху. Может, Кричер, а может, ночь, или старый, пропахший, протухший дом. Здесь же кровь на обоях, темные пятна, наверное, Беллатрикс приходит сюда убивать своих магглов. Надо сказать Ориону, чтобы он закрыл камин насовсем. Не хочу, чтобы воняло гнилью.
— Кричер! Дай мне воды!
Гобелен, на который я посмотрела в недобрый час. Он не врет, никогда не врет. Как же так? Почему? Быть такого не может… Провожу по новой дате пальцами, ощущая, как они нестерпимо горят. Будто пламя.
Гори оно все!
Чертов дом, раскалившийся докрасна, уничтожу, убью, разорву на куски, как тех проклятых магглов, — вон они, щерятся на меня из углов, твари с выпущенными наружу кишками, это не я, это была не я! Это была Беллатрикс, это был Сириус, но не я! Это была не я!
Палочка, где моя палочка?
С портрета скалится старуха в чепце.
— Кричер, дай мне воды!
Слишком тихо.
Их окружают такие же точно стены, и в окна их домов бьется такой же точно дождь. Точно такой же ветер настигает их на безлюдных улицах, швыряет им в лицо пригоршни сорванных желтых листьев, и точно так же они спасаются бегством.
А мой дом отрывается от земли, подхваченный бурей.
Я давно не кричу, мой голос пропал навсегда. Все, что я могу, хрипеть, откашливая плоть. Проводить руками по стенам, стирая свежую кровь. Я даже плакать не могу от боли. От той, что внутри меня, от той, что в стенах этого дома.
Какому богу молиться, чтобы это все закончилось, закончилось, закончилось…
Портрет стареет тоже. Он как зеркало, и если смотреть на него долго-долго, можно увидеть, как он изменился. Нет больше Вальбурги Блэк, есть старуха, незнакомая, страшная, с безумным взглядом.
Когда человек умирает, портрет обретает жизнь. Не хочу оживать вот такой, потому что я не такая. Никогда такой не была. Где же все зеркала?
Разбиты?
Зло не имеет границы и места, оно словно ходит по дому. Тянется из каморки Кричера, из комнат наверху, из гостиной, из моей собственной спальни. Кричер бродит следом за злом, тенью по стенам, бормочет себе под нос. Он тоже сошел с ума.
— Том никогда не был таким, Белла! — Тогда я еще умела кричать. Глупая девчонка, напридумывала ерунды.
— Я видела, тетя Вальбурга! — Белла горячится, как любой подросток, который злится, что ему не верят. — Видела… ты знаешь, когда распарывают живот, из него воняет, как из туалета?
— Белла! — прикрикивает на нее Орион, бледнея. Я оборачиваюсь и бледнею тоже.
— Сириус, что ты тут делаешь?
— Кому распарывают живот? — Никогда не видела таких глаз у собственного сына. — Папа, кому?
— Грязным магглам! — кричит Беллатрикс, заходясь истерическим смехом. Да она пьяна?
Девчонка, одержимая, яркая, яростная. Я помню, что она теперь в Азкабане. Наверное, уже умерла. Счастливая.
Наверху призраком Беллатрикс начинает выть ветер. Замолчи-замолчи…
— Послушай… — Я не знаю, как оправдаться перед собственным сыном. — Мистер Риддл никого не убивает. Никогда. Ты… — Не находится слов. Как объяснить такое ребенку? — Это другое, Сириус. Мистер Риддл просто хочет, чтобы власть принадлежала достойным людям, таким, как мы. Как твой отец, как дядя Альфард.
— Разве кто-то лучше других?
Слишком рано и слишком поздно. И какому богу молиться, чтобы все вернулось на много-много лет назад?
Я теряю сознание, просыпаюсь от очередного кошмара. Темная спальня, за окном надрывается ураган, ночь душит влажными лапами. Никого рядом нет, вспоминаю такую же ночь.
— Орион, обними меня. Пожалуйста. Мне холодно.
Он молчит.
— Орион?
Как же…
Серые глаза приоткрыты, рот приоткрыт. И…
Тогда я кричала в последний раз. И спала в той комнате тоже. А еще — тогда в последний раз в этом доме были люди.
Потом пришел страх, крики кончились — кричать больнее всего.
— Ты понимаешь, что лишил меня сына, Альфард?
— Ты лишилась его много раньше, Вальбурга.
Проклятый гобелен, пахнет жженой тканью, — акт отчаяния, я же знаю, что это формальность. Ничего не изменится ни для Альфарда, ни для Сириуса, ни для меня. Разве что проклятый эльф перестанет когда-нибудь подчиняться их потомкам.
— Ему всего семнадцать!
— Ему уже семнадцать! И он не ребенок!
Для меня он всегда останется ребенком. Всегда.
— Ты наказан!
Азкабан. Говорят, ты убил много магглов. Зачем? Кровь может быть на руках лишь таких, как Том Риддл, кровь не должна быть на наших руках, на наших руках может быть только благословение. Для тебя расчищали дорогу глупцы и ублюдки, трусы и бездари. Как Малфои, как Беллатрикс.
А теперь этот дом пугающе пуст, несется куда-то, и меня то и дело швыряет на скользкие стены.
Кто-то стонет там, наверху. Может, Кричер, а может, ночь, или старый, пропахший, протухший дом. Здесь же кровь на обоях, темные пятна, наверное, Беллатрикс приходит сюда убивать своих магглов. Надо сказать Ориону, чтобы он закрыл камин насовсем. Не хочу, чтобы воняло гнилью.
— Кричер! Дай мне воды!
Гобелен, на который я посмотрела в недобрый час. Он не врет, никогда не врет. Как же так? Почему? Быть такого не может… Провожу по новой дате пальцами, ощущая, как они нестерпимо горят. Будто пламя.
Гори оно все!
Чертов дом, раскалившийся докрасна, уничтожу, убью, разорву на куски, как тех проклятых магглов, — вон они, щерятся на меня из углов, твари с выпущенными наружу кишками, это не я, это была не я! Это была Беллатрикс, это был Сириус, но не я! Это была не я!
Палочка, где моя палочка?
С портрета скалится старуха в чепце.
— Кричер, дай мне воды!
Слишком тихо.
Страница 1 из 2
