Фандом: Доктор Хаус. Что-то вроде вбоквела к линии фиков «Что с нами делает осень». Действие происходит сразу после событий «Что с нами делает осень». После того, как Хаус уезжает от Эмбер, он отправляется к Тринадцатой и проводит время у неё.
Добавить в моё избранное
10 мин, 39 сек 12673
Тринадцатая, которой не хватило материнской любви в детстве, ищет ее по барам, среди девушек с такими же, как у нее, наклонностями, и не находит. Среди ее девочек из бара, резких, капризных, с ловкими пальчиками, общающихся тайными знаками, понимающих друг друга с полуслова, живущих в своем мире, как в уголовной среде — в них нет и не может быть материнства. Оно…
Но дальше следует уже неудобная и трудная тема для него, совсем неудобная. Хаус поспешно переводит мысли на другое.
Он встает из-за стола, поворачивается, ни слова ни говоря, и идет к лестнице наверх, стуча тростью, пока белый утренний свет заливает кухню.
… Ночью пришла непогода; дождь и северный ветер, пришедший из Детройта, с яростным завыванием обрушился на Принстон и Нью-Джерси. Уилсон, ночевавший в доме у родителей, повернулся в постели, натянул одеяло на плечи, прислушиваясь к грохоту ветра за окном. На востоке от Принстона проснулась Эмбер.
Хаус встал с постели, вышел из спальни, постукивая тростью. И, спустившись с лестницы, столкнулся с Тринадцатой, которая тоже только что вышла из своей спальни и стояла, закрыв за собой дверь. Снаружи слышен вой ветра и дождя, особенно гулко отдающийся здесь, в просторной гостиной.
Тринадцатая дотягивается до лампы и нажимает кнопку. Тёплый свет ночника вспыхивает, освещая комнату; но Тринадцатая стоит, не двигаясь, словно застыв на месте, и Хаус удивляется её бледности. Она смотрит на него, словно не узнает, и во взгляде её чуть раскосых глаз словно что-то дикое.
Они стоят друг против друга.
Свист и вой ветра сотрясают дом. Кажется, что он сейчас обрушится от дикого урагана. Порыв ветра так завывает и грохочет, как будто там, снаружи, идет гроза.
Тринадцатая, тяжело дыша, глядит на него, и ему кажется, что он чувствует ее непонятное напряжение. Он смотрит ей в глаза, и ему чудится, что Тринадцатая — одна из тех странных женщин, что кричат и стонут по ночам во сне, призывают мужчин, из тех средневековых кликуш-истеричек, что страдают непонятными припадками; он внезапно вспоминает старое название болезни, которую подозревали у Тринадцатой — пляска святого Витта, — странное, средневековое название…
Что-то с грохотом катится по крыше, этот порыв, этот долгий грохот длится, не прекращается. Тринадцатая, задыхаясь, шарит руками вокруг шеи… Она заводит руки за голову, словно для того, чтобы расстегнуть невидимую цепочку. И Хаус откуда-то знает, что делать.
Он слегка берет её за плечи и смотрит ей в лицо.
Морщась, вглядываясь ей в глаза, он тихо говорит:
— Иди спать. Слышишь? Иди спать, пожалуйста…
Тут же, вздрогнув, она словно пробуждается от сна, опускает руки, плечи её опадают. Она смотрит на него — и опускает глаза. И словно что-то прекращается; они отступают друг от друга. Хаус разворачивается и, тяжело ступая, хромая, поднимается по лестнице в свою спальню.
Тринадцатая, прислонившись к окну, запахивая свой пеньюар, смотрит в темноту, на дальние огни фонарей, слушая шум затихающего ветра.
… Наутро буря утихла, день стал прозрачно-бледным, чуть ветреным, с заволакивающимся туманной пеленой небом. Свежий ветер порывами налетал иногда, взметывал пыль и опавшую листву на дорогах.
Пора было уезжать домой. Они посидели с Тринадцатой на крыльце, вместе покурили, глядя, как ветер поднимает пыль.
Сегодня утром она впервые вышла к нему одетая, в застёгнутой на молнию курточке и плотных джинсах. Словно поняла что-то после сегодняшней ночи.
А может быть, дело в похолодавшей погоде? Хаус чувствует, что надо что-то сказать ей на прощание, он не знает — что. Крыльцо все засыпано семечками от клёна. Доски, все деревянные ступени, качели, скамейки и эти мелкие семена словно созданы друг для друга.
— Одевайся теплее, — говорит он ей, не зная, что еще придумать. — И поменьше общайся со шлюхами.
— А сам-то! — тотчас реагирует она, и это неожиданно разряжает обстановку. И им обоим становится легче.
Они прощаются весело, легко и спокойно, и он уходит, подхватив свои вещи, с её двора — по направлению к остановке.
«… Если бы я могла сказать, в самом деле, почему я так хочу тебя, мой хромой диагност… Даже твоя прихрамывающая походка с тростью, даже твоя фигура — каждым движением отзывается во мне, внутри»…
Ветер вздымает листья на дорогах…
Она встала, умылась, поплескала в лицо водой, откинув волосы назад, заколола их надо лбом. Походила по дому, немного убралась, крикнула Мэрион, что пора вставать.
Осенний бледный свет заливал окрестности. Она вышла на крыльцо — всё же было довольно тепло, — села на него в длинной юбке. Сегодня приезжал наконец Уилсон, и она ждала его.
Так и сидела — чисто умытая, притихшая, маленькая, как её дочь.
Ждала.
Но дальше следует уже неудобная и трудная тема для него, совсем неудобная. Хаус поспешно переводит мысли на другое.
Он встает из-за стола, поворачивается, ни слова ни говоря, и идет к лестнице наверх, стуча тростью, пока белый утренний свет заливает кухню.
… Ночью пришла непогода; дождь и северный ветер, пришедший из Детройта, с яростным завыванием обрушился на Принстон и Нью-Джерси. Уилсон, ночевавший в доме у родителей, повернулся в постели, натянул одеяло на плечи, прислушиваясь к грохоту ветра за окном. На востоке от Принстона проснулась Эмбер.
Хаус встал с постели, вышел из спальни, постукивая тростью. И, спустившись с лестницы, столкнулся с Тринадцатой, которая тоже только что вышла из своей спальни и стояла, закрыв за собой дверь. Снаружи слышен вой ветра и дождя, особенно гулко отдающийся здесь, в просторной гостиной.
Тринадцатая дотягивается до лампы и нажимает кнопку. Тёплый свет ночника вспыхивает, освещая комнату; но Тринадцатая стоит, не двигаясь, словно застыв на месте, и Хаус удивляется её бледности. Она смотрит на него, словно не узнает, и во взгляде её чуть раскосых глаз словно что-то дикое.
Они стоят друг против друга.
Свист и вой ветра сотрясают дом. Кажется, что он сейчас обрушится от дикого урагана. Порыв ветра так завывает и грохочет, как будто там, снаружи, идет гроза.
Тринадцатая, тяжело дыша, глядит на него, и ему кажется, что он чувствует ее непонятное напряжение. Он смотрит ей в глаза, и ему чудится, что Тринадцатая — одна из тех странных женщин, что кричат и стонут по ночам во сне, призывают мужчин, из тех средневековых кликуш-истеричек, что страдают непонятными припадками; он внезапно вспоминает старое название болезни, которую подозревали у Тринадцатой — пляска святого Витта, — странное, средневековое название…
Что-то с грохотом катится по крыше, этот порыв, этот долгий грохот длится, не прекращается. Тринадцатая, задыхаясь, шарит руками вокруг шеи… Она заводит руки за голову, словно для того, чтобы расстегнуть невидимую цепочку. И Хаус откуда-то знает, что делать.
Он слегка берет её за плечи и смотрит ей в лицо.
Морщась, вглядываясь ей в глаза, он тихо говорит:
— Иди спать. Слышишь? Иди спать, пожалуйста…
Тут же, вздрогнув, она словно пробуждается от сна, опускает руки, плечи её опадают. Она смотрит на него — и опускает глаза. И словно что-то прекращается; они отступают друг от друга. Хаус разворачивается и, тяжело ступая, хромая, поднимается по лестнице в свою спальню.
Тринадцатая, прислонившись к окну, запахивая свой пеньюар, смотрит в темноту, на дальние огни фонарей, слушая шум затихающего ветра.
… Наутро буря утихла, день стал прозрачно-бледным, чуть ветреным, с заволакивающимся туманной пеленой небом. Свежий ветер порывами налетал иногда, взметывал пыль и опавшую листву на дорогах.
Пора было уезжать домой. Они посидели с Тринадцатой на крыльце, вместе покурили, глядя, как ветер поднимает пыль.
Сегодня утром она впервые вышла к нему одетая, в застёгнутой на молнию курточке и плотных джинсах. Словно поняла что-то после сегодняшней ночи.
А может быть, дело в похолодавшей погоде? Хаус чувствует, что надо что-то сказать ей на прощание, он не знает — что. Крыльцо все засыпано семечками от клёна. Доски, все деревянные ступени, качели, скамейки и эти мелкие семена словно созданы друг для друга.
— Одевайся теплее, — говорит он ей, не зная, что еще придумать. — И поменьше общайся со шлюхами.
— А сам-то! — тотчас реагирует она, и это неожиданно разряжает обстановку. И им обоим становится легче.
Они прощаются весело, легко и спокойно, и он уходит, подхватив свои вещи, с её двора — по направлению к остановке.
«… Если бы я могла сказать, в самом деле, почему я так хочу тебя, мой хромой диагност… Даже твоя прихрамывающая походка с тростью, даже твоя фигура — каждым движением отзывается во мне, внутри»…
Ветер вздымает листья на дорогах…
Она встала, умылась, поплескала в лицо водой, откинув волосы назад, заколола их надо лбом. Походила по дому, немного убралась, крикнула Мэрион, что пора вставать.
Осенний бледный свет заливал окрестности. Она вышла на крыльцо — всё же было довольно тепло, — села на него в длинной юбке. Сегодня приезжал наконец Уилсон, и она ждала его.
Так и сидела — чисто умытая, притихшая, маленькая, как её дочь.
Ждала.
Страница 3 из 3
