Фандом: Доктор Хаус. Что-то вроде вбоквела к линии фиков «Что с нами делает осень». Действие происходит сразу после событий «Что с нами делает осень». После того, как Хаус уезжает от Эмбер, он отправляется к Тринадцатой и проводит время у неё.
Добавить в моё избранное
10 мин, 39 сек 12672
Тебя сожми чуть-чуть пальцами, и от тебя ничего не останется — одна пыль».
Вот так вместе коротать эту осень, просто оказавшись друг с другом вдвоём, просто молчать, оказавшись рядом. Трудно признаться, что ты одинок, что от этого тебе тяжело и скучно, что ты поэтому не едешь домой; трудно признать свою вину перед другим человеком…
Да, он мог бы сейчас сказать: «Послушай-ка, я одинокий, ты красивая и одинокая. Мы оба могли бы доставить друг другу удовольствие, скрасив на эти дни одиночество».
И прибавить с ироничной, жестокой, чисто в духе Хауса — усмешкой: «И, если тебе это интересно, моё тело ещё хранит её тепло», — без этого он никак не смог бы, конечно же. Хаус снова выдыхает дым, снова длит молчание, зачем-то своё присутствие около неё. Почему он этого не скажет? Потому что я не подлец, сказал бы любой положительный герой фильма или книги. Хаус, вспоминая пальцы Стервы у своих губ, бледные веснушки на её лице, не может такого о себе сказать. Почему? Потому, что у каждой женщины где тонко — там и порвано. Не смей лезть к ней в душу, не добивай её. Тринадцатая молчаливо расхаживает по дому перед ним в своём полупрозрачном одеянии. «И если она еще закурит, боже мой… Почему женщины при мне курят?»
Зачем он здесь?
А куда мне ещё поехать? К кому? Кэмерон и Чейз — голубки, строят вдвоем налаженный семейный быт. Форман — холостяк. У него дома разбросаны носки и другие вещи, хаос вещей, в которых ему легче разобраться, чем если бы они лежали аккуратно. Проще уж тогда поехать к себе домой. Кадди — в Бостоне, лечится от рака. Ещё одна, которой я поломал всю жизнь…
Наступает вечер, задернуты шторы, в окне темнеет, издалека загораются огоньки.
Тринадцатая садится на пол у окна, прижимается спиной к батарее. Хаус садится рядом с ней, осторожно вытягивает больную ногу. Смотрит на Тринадцатую.
«Скажи мне, тогда, когда перед свадьбой ты для нее устраивала девишник, вы были с ней вдвоем, — Хаус с трудом подбирает слова — это он-то! — что там у вас было? Стриптизера вызывали?» Тринадцатая разглядывает ногти, поворачивая руки ладонями вверх-вниз.«Нет». — «Нет?» Тринадцатая смотрит ему в лицо.«Эмбер не любит здоровенных, крупных мужчин — как стриптизеры». — «Не любит?» — «Нет».
Хаус с трудом поднимается с пола, берёт трость, ковыляет к дверям комнаты. На пороге оборачивается и видит, что Тринадцатая стоит на коленях у кресла, положив на него голову и руки, уткнувшись лицом в занавеску, брошенную на край. Хаус на миг застывает в дверях… О, эта беззащитность склонённых женских затылков, подобранных волос, эта поза безысходного отчаяния! Поза тоски по человеку, с которым никак нельзя быть вместе, нельзя соединиться — никогда… Значит, только терпеть и ждать, что когда-нибудь, за границей пространства и времени, нам объяснят, что это, зачем это было с нами… Со мной — последняя, жестокая, уточняющая честность для Тринадцатой. Хаус стоит в дверях и смотрит, стоит в дверях и смотрит…
Но вот Тринадцатая поднимает голову и смотрит на него.
И он видит, что она совсем не плачет. Уголки губ Тринадцатой приподняты, в тёмных глазах её дрожат задорные огоньки. Она, вздёрнув подбородок, смотрит на Хауса…
А может, он всё про неё выдумал?
Господи, вот и пойми этих женщин! Хаус чувствует себя обманутым, обескураженным.
Уходить уже поздно — он остается у неё ночевать. Она стелит ему в маленькой комнатке на втором этаже, почти как у Уилсонов. И всю ночь ему кажется, что он слышит — сквозь стены и перекрытия пола — её тихое дыханье.
«Ты знаешь о ней больше, чем я, — Хаус поднимает на нее глаза. — Ты знаешь о ней больше — вот и суди меня».
— Трудно признать свою вину перед другим человеком, — говорит он вслух. — Особенно если эта вина связана с сексом.
— Пф, — Тринадцатая встает из-за стола, слегка изогнувшись, потягиваясь, и в этом явное предложение ему — себя. Ее коротенький пеньюарчик поднимается еще выше, открывает ляжки по самое никуда.
Утренний свет бело заливает ее, в пеньюаре, светлую скатерть на круглом столе, чашки с чаем.
И Хаус внезапно понимает: она и правда предлагалась бы тут кому угодно, но. Но не так. Не так, как шлюхи. Изламывать себя, влечься к первому встречному — что на самом деле кроется в этом? Скрытая, природная, извращенная женская жертвенность? Или желание, чтобы кто-то матерински одергивал тебя, поправлял на тебе эти коротенькие полы, запахивал, следил, чтобы не продувало?
«Скажи-ка… — Хаус закуривает снова, и дым сигареты, горький, густой, уже не приносит облегчения, чувства словно притупились. — Почему ты бисексуальна? Бисексуальные наклонности бывают от гормональных нарушений. От пропаганды. От недостатка мужского внимания. Природная склонность к этому тоже есть. Но ты красивая. У тебя нет недостатка в мужчинах. Ты самая красивая в моей команде».
Вот так вместе коротать эту осень, просто оказавшись друг с другом вдвоём, просто молчать, оказавшись рядом. Трудно признаться, что ты одинок, что от этого тебе тяжело и скучно, что ты поэтому не едешь домой; трудно признать свою вину перед другим человеком…
Да, он мог бы сейчас сказать: «Послушай-ка, я одинокий, ты красивая и одинокая. Мы оба могли бы доставить друг другу удовольствие, скрасив на эти дни одиночество».
И прибавить с ироничной, жестокой, чисто в духе Хауса — усмешкой: «И, если тебе это интересно, моё тело ещё хранит её тепло», — без этого он никак не смог бы, конечно же. Хаус снова выдыхает дым, снова длит молчание, зачем-то своё присутствие около неё. Почему он этого не скажет? Потому что я не подлец, сказал бы любой положительный герой фильма или книги. Хаус, вспоминая пальцы Стервы у своих губ, бледные веснушки на её лице, не может такого о себе сказать. Почему? Потому, что у каждой женщины где тонко — там и порвано. Не смей лезть к ней в душу, не добивай её. Тринадцатая молчаливо расхаживает по дому перед ним в своём полупрозрачном одеянии. «И если она еще закурит, боже мой… Почему женщины при мне курят?»
Зачем он здесь?
А куда мне ещё поехать? К кому? Кэмерон и Чейз — голубки, строят вдвоем налаженный семейный быт. Форман — холостяк. У него дома разбросаны носки и другие вещи, хаос вещей, в которых ему легче разобраться, чем если бы они лежали аккуратно. Проще уж тогда поехать к себе домой. Кадди — в Бостоне, лечится от рака. Ещё одна, которой я поломал всю жизнь…
Наступает вечер, задернуты шторы, в окне темнеет, издалека загораются огоньки.
Тринадцатая садится на пол у окна, прижимается спиной к батарее. Хаус садится рядом с ней, осторожно вытягивает больную ногу. Смотрит на Тринадцатую.
«Скажи мне, тогда, когда перед свадьбой ты для нее устраивала девишник, вы были с ней вдвоем, — Хаус с трудом подбирает слова — это он-то! — что там у вас было? Стриптизера вызывали?» Тринадцатая разглядывает ногти, поворачивая руки ладонями вверх-вниз.«Нет». — «Нет?» Тринадцатая смотрит ему в лицо.«Эмбер не любит здоровенных, крупных мужчин — как стриптизеры». — «Не любит?» — «Нет».
Хаус с трудом поднимается с пола, берёт трость, ковыляет к дверям комнаты. На пороге оборачивается и видит, что Тринадцатая стоит на коленях у кресла, положив на него голову и руки, уткнувшись лицом в занавеску, брошенную на край. Хаус на миг застывает в дверях… О, эта беззащитность склонённых женских затылков, подобранных волос, эта поза безысходного отчаяния! Поза тоски по человеку, с которым никак нельзя быть вместе, нельзя соединиться — никогда… Значит, только терпеть и ждать, что когда-нибудь, за границей пространства и времени, нам объяснят, что это, зачем это было с нами… Со мной — последняя, жестокая, уточняющая честность для Тринадцатой. Хаус стоит в дверях и смотрит, стоит в дверях и смотрит…
Но вот Тринадцатая поднимает голову и смотрит на него.
И он видит, что она совсем не плачет. Уголки губ Тринадцатой приподняты, в тёмных глазах её дрожат задорные огоньки. Она, вздёрнув подбородок, смотрит на Хауса…
А может, он всё про неё выдумал?
Господи, вот и пойми этих женщин! Хаус чувствует себя обманутым, обескураженным.
Уходить уже поздно — он остается у неё ночевать. Она стелит ему в маленькой комнатке на втором этаже, почти как у Уилсонов. И всю ночь ему кажется, что он слышит — сквозь стены и перекрытия пола — её тихое дыханье.
«Ты знаешь о ней больше, чем я, — Хаус поднимает на нее глаза. — Ты знаешь о ней больше — вот и суди меня».
— Трудно признать свою вину перед другим человеком, — говорит он вслух. — Особенно если эта вина связана с сексом.
— Пф, — Тринадцатая встает из-за стола, слегка изогнувшись, потягиваясь, и в этом явное предложение ему — себя. Ее коротенький пеньюарчик поднимается еще выше, открывает ляжки по самое никуда.
Утренний свет бело заливает ее, в пеньюаре, светлую скатерть на круглом столе, чашки с чаем.
И Хаус внезапно понимает: она и правда предлагалась бы тут кому угодно, но. Но не так. Не так, как шлюхи. Изламывать себя, влечься к первому встречному — что на самом деле кроется в этом? Скрытая, природная, извращенная женская жертвенность? Или желание, чтобы кто-то матерински одергивал тебя, поправлял на тебе эти коротенькие полы, запахивал, следил, чтобы не продувало?
«Скажи-ка… — Хаус закуривает снова, и дым сигареты, горький, густой, уже не приносит облегчения, чувства словно притупились. — Почему ты бисексуальна? Бисексуальные наклонности бывают от гормональных нарушений. От пропаганды. От недостатка мужского внимания. Природная склонность к этому тоже есть. Но ты красивая. У тебя нет недостатка в мужчинах. Ты самая красивая в моей команде».
Страница 2 из 3
