Фандом: Ориджиналы. Её кроваво-красный закат расплёскивался по иссиня-чёрной океанической глади, а мы стояли и смотрели, как небо окрашивалось оттенками индиго.
Добавить в моё избранное
7 мин, 12 сек 5315
Альфа Центавра.
Её кроваво-красный закат расплёскивался по иссиня-чёрной океанической глади, а мы стояли и смотрели, как небо окрашивалось оттенками индиго.
Она погибнет вскоре.
А с ней и моя надежда, и моя вечная любовь.
Двойная система в созвездии Южного Креста. Тусклая, колючая Проксима. Тонкая линия ледяных колец, что протягивалась от горизонта наискосок ввысь и величественно и холодно поблескивала в сгущающихся сумерках. Снежные вершины и хрустальные горные ручьи, россыпь озёр и бурные потоки, вечнозелёные леса и равнины. И то, что было создано и сохранялось нами на протяжении пяти тысяч лет.
Мы смотрели вверх.
Млечный Путь разворачивался над нами холстом шириной в двадцать тысяч и длиной в сто пятьдесят тысяч световых лет.
Где-то там флот ВКС готовился перейти в спин-ускорение, и силовые поля поблескивали от нагнетаемого напряжения. Квантовый скачок к ближайшей звезде типа G2V. Жёсткие металлические кресла имели широкие ремни безопасности, боевые скафандры с экзоскелетом лежали рядом, у входа висела табличка с инструкциями. В случае пробоины в корпусе крейсера рекомендовалось не задерживать дыхание во избежание взрывной декомпрессии. В течение десяти секунд атмосферное давление со стандартных семисот шестидесяти торр падает до сорока семи, и этого вполне достаточно для того, чтобы кровь закипела в сосудах. Такая смерть считалась среди гвардейцев наименее болезненной.
И я — один из них.
— Ты выживешь, — сказала она.
Я повернулся к ней.
— Может быть.
Если же кому-либо удавалось уцелеть, то он неизменно попадал под бомбардировку субатомных частиц и гамма-излучений… Впрочем, с онкологией научились справляться тысячелетие назад.
Она провела ножкой по песку.
— Я слышала, они похожи на нас.
— Они — настоящие дикари, — сказал я, беря её тонкие пальцы в свои. — Не думай об этом. Они не достойны твоих мыслей.
Их Дом станет нашим Домом.
Несправедливость кроется там, где мы, прошедшие столь долгий исторический путь, лишь прикоснулись к краю совершенства.
Дом.
Мы поднялись на скоростном лифте в её квартиру в поднебесье. Она разулась у двери и прошлась по тёплому пробковому полу в полукомплектную кухню. Большое вогнутое окно чернело в гостиной.
Я приблизился, и мягкий свет индукционных ламп померк.
Техно-дизайн сочетался с природой.
Пост-углеводородная эпоха и мировое правительство, единая нация. Термоядерный синтез и технологическая сингулярность, переплетающаяся в киберпространстве с искусственным интеллектом. Сверхкомпактная городская застройка. Экополис возносился передо мной тёмными силуэтами небоскрёбов. Многофункциональные здания имели постоянную рециркуляцию воздуха и полностью автономное энергоснабжение от ветра, батарей и геотермальных источников. Воздушные трассы нависали над обширными парками, пешеходными проспектами и водно-зелёными бульварами, подземная инфраструктура представлялась стремительностью метро. Экополис не расползался по местности, как древние, серые и невзрачные города, а имел строгую концентрическую форму, и я стоял в самом его сердце.
Ледяные кольца поблескивали на небосводе.
Бушующие, ультрамаринового цвета волны разбивались о силовые купола акваполисов и продовольственных ферм, но по их высоким платформам уже рассыпалась морская соль.
Экспериментальный космополис обращался вокруг Альфа Центавры.
А мне всё думалось, что двадцать семь часов в сутках — это слишком мало. Потом возникли мысли о смерти. Есть ли разница, как погибнуть — в нескольких тысячах миль на другом континенте в траншее и с древним лазерным ружьём в руках или в пяти световых годах от Дома у вражеской небесно-голубой экзопланеты?
— Человек, — сказала она, приблизившись, и я вздрогнул. — Все только и говорят об этом. Что это за слово такое?
В руках у неё были хрустальные фужеры. Я взял один и пригубил рубиновое венецианское вино с выдержкой, старинной как сам мир.
Нахмурился, напрягая память.
— Какое-то странное, глупое, абсолютно устаревшее слово. Что-то… что-то несовершенное. Кажется, оно исчезло перед тем, как мы стали едины.
Чтобы стать едиными, нам пришлось подавить всех несогласных. Скачок вперёд невозможен, пока есть многополярный мир.
Она рассмеялась.
— Значит, — она изогнула бровь, — быть человечным — это означает быть несовершенным?
— Да, вроде того.
Мы присели на диван. Она поставила свой фужер на журнальный столик из тёмного стекла и сложила руки на коленях.
— Какая же у них тогда политическая система? Корпоратократия? Неотехнократия?
— Разная. Раздробленная и многонациональная, с древней системой военно-политических блоков. Капитализм и демократия, социализм, халифат и тирания, — а где-то всё ещё прячутся догнивающие остатки монархизма.
Её кроваво-красный закат расплёскивался по иссиня-чёрной океанической глади, а мы стояли и смотрели, как небо окрашивалось оттенками индиго.
Она погибнет вскоре.
А с ней и моя надежда, и моя вечная любовь.
Двойная система в созвездии Южного Креста. Тусклая, колючая Проксима. Тонкая линия ледяных колец, что протягивалась от горизонта наискосок ввысь и величественно и холодно поблескивала в сгущающихся сумерках. Снежные вершины и хрустальные горные ручьи, россыпь озёр и бурные потоки, вечнозелёные леса и равнины. И то, что было создано и сохранялось нами на протяжении пяти тысяч лет.
Мы смотрели вверх.
Млечный Путь разворачивался над нами холстом шириной в двадцать тысяч и длиной в сто пятьдесят тысяч световых лет.
Где-то там флот ВКС готовился перейти в спин-ускорение, и силовые поля поблескивали от нагнетаемого напряжения. Квантовый скачок к ближайшей звезде типа G2V. Жёсткие металлические кресла имели широкие ремни безопасности, боевые скафандры с экзоскелетом лежали рядом, у входа висела табличка с инструкциями. В случае пробоины в корпусе крейсера рекомендовалось не задерживать дыхание во избежание взрывной декомпрессии. В течение десяти секунд атмосферное давление со стандартных семисот шестидесяти торр падает до сорока семи, и этого вполне достаточно для того, чтобы кровь закипела в сосудах. Такая смерть считалась среди гвардейцев наименее болезненной.
И я — один из них.
— Ты выживешь, — сказала она.
Я повернулся к ней.
— Может быть.
Если же кому-либо удавалось уцелеть, то он неизменно попадал под бомбардировку субатомных частиц и гамма-излучений… Впрочем, с онкологией научились справляться тысячелетие назад.
Она провела ножкой по песку.
— Я слышала, они похожи на нас.
— Они — настоящие дикари, — сказал я, беря её тонкие пальцы в свои. — Не думай об этом. Они не достойны твоих мыслей.
Их Дом станет нашим Домом.
Несправедливость кроется там, где мы, прошедшие столь долгий исторический путь, лишь прикоснулись к краю совершенства.
Дом.
Мы поднялись на скоростном лифте в её квартиру в поднебесье. Она разулась у двери и прошлась по тёплому пробковому полу в полукомплектную кухню. Большое вогнутое окно чернело в гостиной.
Я приблизился, и мягкий свет индукционных ламп померк.
Техно-дизайн сочетался с природой.
Пост-углеводородная эпоха и мировое правительство, единая нация. Термоядерный синтез и технологическая сингулярность, переплетающаяся в киберпространстве с искусственным интеллектом. Сверхкомпактная городская застройка. Экополис возносился передо мной тёмными силуэтами небоскрёбов. Многофункциональные здания имели постоянную рециркуляцию воздуха и полностью автономное энергоснабжение от ветра, батарей и геотермальных источников. Воздушные трассы нависали над обширными парками, пешеходными проспектами и водно-зелёными бульварами, подземная инфраструктура представлялась стремительностью метро. Экополис не расползался по местности, как древние, серые и невзрачные города, а имел строгую концентрическую форму, и я стоял в самом его сердце.
Ледяные кольца поблескивали на небосводе.
Бушующие, ультрамаринового цвета волны разбивались о силовые купола акваполисов и продовольственных ферм, но по их высоким платформам уже рассыпалась морская соль.
Экспериментальный космополис обращался вокруг Альфа Центавры.
А мне всё думалось, что двадцать семь часов в сутках — это слишком мало. Потом возникли мысли о смерти. Есть ли разница, как погибнуть — в нескольких тысячах миль на другом континенте в траншее и с древним лазерным ружьём в руках или в пяти световых годах от Дома у вражеской небесно-голубой экзопланеты?
— Человек, — сказала она, приблизившись, и я вздрогнул. — Все только и говорят об этом. Что это за слово такое?
В руках у неё были хрустальные фужеры. Я взял один и пригубил рубиновое венецианское вино с выдержкой, старинной как сам мир.
Нахмурился, напрягая память.
— Какое-то странное, глупое, абсолютно устаревшее слово. Что-то… что-то несовершенное. Кажется, оно исчезло перед тем, как мы стали едины.
Чтобы стать едиными, нам пришлось подавить всех несогласных. Скачок вперёд невозможен, пока есть многополярный мир.
Она рассмеялась.
— Значит, — она изогнула бровь, — быть человечным — это означает быть несовершенным?
— Да, вроде того.
Мы присели на диван. Она поставила свой фужер на журнальный столик из тёмного стекла и сложила руки на коленях.
— Какая же у них тогда политическая система? Корпоратократия? Неотехнократия?
— Разная. Раздробленная и многонациональная, с древней системой военно-политических блоков. Капитализм и демократия, социализм, халифат и тирания, — а где-то всё ещё прячутся догнивающие остатки монархизма.
Страница 1 из 3
