Фандом: Приключения Пеппи Длинныйчулок. Пеппи уверена, что ее мама живет теперь на небе и смотрит оттуда сквозь маленькую дырочку на свою дочку. Поэтому Пеппи часто машет ей рукой и всякий раз приговаривает: — Не бойся, мама, я не пропаду!
Добавить в моё избранное
10 мин, 15 сек 18693
Фру Сеттергрен не пьет. Она нюхает напиток подозрительно, отставляет его в сторону и перемещается так, чтобы видеть краем глаза происходящее. Пеппи и Томми говорят вполголоса, но фразы все равно можно разобрать, фру Сеттергрен приходится лишь едва напрячь слух.
— Сколько можно, Пеппи? — бушует Томми. — Пойми ты, она больна! Ей нужен специальный уход, постоянный надзор! Я плачу сиделке бешеные деньги, а она отпускает мою сумасшедшую мать с первой встречной!
— Твоя мама скучает по дому, — шепчет Пеппи. — А я — не первая встречная, и вашей сиделке это известно.
Томми качает головой, говорит сердито:
— Не смотри на меня так. Ты все знаешь — я не могу взять ее к себе. Что, поручить это Кайсе? У нее и так двое детей и третий на подходе! А Аника возвращаться в Швецию не собирается. Так что же мне остается делать?
— Я уже говорила, — отвечает Пеппи еле слышно, — я могу забрать ее. Мне не трудно. Каждому человеку нужен человек, а мы почти родные…
Томми ругается сквозь зубы, под его ногами жалобно скрипят половицы.
— Это невозможно!
— В самом деле, места у меня хватит…
— Нет, Пеппи. С кем она останется, когда ты пойдешь на работу? Ты же работаешь сейчас?
— То там, то здесь, — вздыхает Пеппи, глядя в пол.
— Тем более. Оставишь старушку со слабоумием одну в доме? Она не игрушка!
Он смотрит хмуро, и Пеппи упрямо сжимает губы.
— У тебя есть Кайса, Улва и Ивор, Аника и мама, а у меня никого, слышишь, никого не осталось!
— Ты могла иметь семью, — Томми хватает ее за предплечья, притягивает к себе — собравшаяся в полях шляпы вода стекает на Пеппину рубашку, канареечный желтый стремительно темнеет, Пеппилотта шипит кошкой. — Могла, Пеппи! Тогда, десять лет назад, когда я валялся у тебя в ногах, помнишь? Но ты не захотела бросить свои фантазии и спуститься к нам, простым смертным, на землю. Ты променяла меня на витание в облаках! А ведь я до сих пор с ума от тебя схожу!
Он проводит рукой по ее щеке, гладит короткие волосы, наклоняется и влажными губами целует за ухом. Пеппи морщится, как будто от боли.
— Ты, Томми, как житель островов… как же их там. Да не важно. Они крутят правду так, что она становится совсем другой, хотя все еще не становится ложью. Я променяла… — она горько усмехается. — Ты же мне тогда целый список условий выдвинул! Не говори так, не делай эдак!
Томми отстраняется. Он зол, и Пеппи выскальзывает из-под его руки.
— Очнись, Пеппилотта! Пора вырасти! Это — взрослая жизнь, а не какие-то детские игры! Люди делают карьеру, строят дома, женятся, трахаются, изменяют друг другу, потому что иначе никак! Сколько тебе уже? Тридцать один? Смотри, так и состаришься в одиночестве без работы и в этой развалюхе, как чертовы хиппи!
— Только я не хиппи, Томми. Я — Пеппи! — она отворачивается, складывает руки на груди.
Они молчат, в доме воцаряется тишина, только густой суп булькает в крохотной кастрюльке на плите.
— Ладно, надо идти, дождь вроде бы успокаивается, — Томми высовывает нос на улицу и морщится. Дождь, если и стал тише, то глазу это незаметно. — В городе просто сумасшествие с этой сменой направления дорожного движения. На моих глазах какой-то мальчишка чуть не угодил под машину!
— Давай я сама отведу ее, — начинает тараторить Пеппилотта. — Только покормлю обедом и отведу. Дай мне последний день. В доме невыносимо тихо…
— Это плохая идея, — сомневается Томми, но Пеппи прерывает его громким горячим шепотом.
— Я буду осторожна. Пожалуйста…
Томми смотрит на нее так долго, что фру Сеттергрен кажется, будто он забыл, как говорить. Наконец Томми сдается, шарит по карманам, достает бутылек коричневого стекла, под завязку заполненный таблетками.
— Хорошо, в последний раз. Только… Если разволнуется, дай ей это. Она уснет, я приеду и заберу ее на такси. Таблетки сильные, не больше одной.
Пеппи не глядя прячет снотворное в один из множества огромных карманов, облепляющих штанины ее комбинезона, торопливо кивает.
— Чудачка, — бросает Томми, выходя под дождь. — Чудачкой была, чудачкой и умрешь.
Дверь грохает о косяк, а Пеппи стоит в коридоре еще минуту, скрестив руки на груди и покусывая губу. Когда она возвращается на кухню, фру Сеттергрен сидит за столом и крутит в руках чашку.
— Это был мой сын? — спрашивает она, и Пеппи, садясь рядом, кивает. — Он сильно изменился.
— Просто вырос, — отвечает Пеппи. Она катает пальцем по столу пузатый коричневый пузырек с таблетками, тараня его боками сухую горошинку, и печально улыбается. — Знаете, фру Сеттергрен, однажды мы с Томми и Аникой проглотили по волшебной пилюле и пожелали никогда не стареть, — она подцепляет горошину пальцами и кидает ее в мойку. — Правда, должно быть, они слишком долго пролежали у меня на полке, и вся магия вышла.
— Сколько можно, Пеппи? — бушует Томми. — Пойми ты, она больна! Ей нужен специальный уход, постоянный надзор! Я плачу сиделке бешеные деньги, а она отпускает мою сумасшедшую мать с первой встречной!
— Твоя мама скучает по дому, — шепчет Пеппи. — А я — не первая встречная, и вашей сиделке это известно.
Томми качает головой, говорит сердито:
— Не смотри на меня так. Ты все знаешь — я не могу взять ее к себе. Что, поручить это Кайсе? У нее и так двое детей и третий на подходе! А Аника возвращаться в Швецию не собирается. Так что же мне остается делать?
— Я уже говорила, — отвечает Пеппи еле слышно, — я могу забрать ее. Мне не трудно. Каждому человеку нужен человек, а мы почти родные…
Томми ругается сквозь зубы, под его ногами жалобно скрипят половицы.
— Это невозможно!
— В самом деле, места у меня хватит…
— Нет, Пеппи. С кем она останется, когда ты пойдешь на работу? Ты же работаешь сейчас?
— То там, то здесь, — вздыхает Пеппи, глядя в пол.
— Тем более. Оставишь старушку со слабоумием одну в доме? Она не игрушка!
Он смотрит хмуро, и Пеппи упрямо сжимает губы.
— У тебя есть Кайса, Улва и Ивор, Аника и мама, а у меня никого, слышишь, никого не осталось!
— Ты могла иметь семью, — Томми хватает ее за предплечья, притягивает к себе — собравшаяся в полях шляпы вода стекает на Пеппину рубашку, канареечный желтый стремительно темнеет, Пеппилотта шипит кошкой. — Могла, Пеппи! Тогда, десять лет назад, когда я валялся у тебя в ногах, помнишь? Но ты не захотела бросить свои фантазии и спуститься к нам, простым смертным, на землю. Ты променяла меня на витание в облаках! А ведь я до сих пор с ума от тебя схожу!
Он проводит рукой по ее щеке, гладит короткие волосы, наклоняется и влажными губами целует за ухом. Пеппи морщится, как будто от боли.
— Ты, Томми, как житель островов… как же их там. Да не важно. Они крутят правду так, что она становится совсем другой, хотя все еще не становится ложью. Я променяла… — она горько усмехается. — Ты же мне тогда целый список условий выдвинул! Не говори так, не делай эдак!
Томми отстраняется. Он зол, и Пеппи выскальзывает из-под его руки.
— Очнись, Пеппилотта! Пора вырасти! Это — взрослая жизнь, а не какие-то детские игры! Люди делают карьеру, строят дома, женятся, трахаются, изменяют друг другу, потому что иначе никак! Сколько тебе уже? Тридцать один? Смотри, так и состаришься в одиночестве без работы и в этой развалюхе, как чертовы хиппи!
— Только я не хиппи, Томми. Я — Пеппи! — она отворачивается, складывает руки на груди.
Они молчат, в доме воцаряется тишина, только густой суп булькает в крохотной кастрюльке на плите.
— Ладно, надо идти, дождь вроде бы успокаивается, — Томми высовывает нос на улицу и морщится. Дождь, если и стал тише, то глазу это незаметно. — В городе просто сумасшествие с этой сменой направления дорожного движения. На моих глазах какой-то мальчишка чуть не угодил под машину!
— Давай я сама отведу ее, — начинает тараторить Пеппилотта. — Только покормлю обедом и отведу. Дай мне последний день. В доме невыносимо тихо…
— Это плохая идея, — сомневается Томми, но Пеппи прерывает его громким горячим шепотом.
— Я буду осторожна. Пожалуйста…
Томми смотрит на нее так долго, что фру Сеттергрен кажется, будто он забыл, как говорить. Наконец Томми сдается, шарит по карманам, достает бутылек коричневого стекла, под завязку заполненный таблетками.
— Хорошо, в последний раз. Только… Если разволнуется, дай ей это. Она уснет, я приеду и заберу ее на такси. Таблетки сильные, не больше одной.
Пеппи не глядя прячет снотворное в один из множества огромных карманов, облепляющих штанины ее комбинезона, торопливо кивает.
— Чудачка, — бросает Томми, выходя под дождь. — Чудачкой была, чудачкой и умрешь.
Дверь грохает о косяк, а Пеппи стоит в коридоре еще минуту, скрестив руки на груди и покусывая губу. Когда она возвращается на кухню, фру Сеттергрен сидит за столом и крутит в руках чашку.
— Это был мой сын? — спрашивает она, и Пеппи, садясь рядом, кивает. — Он сильно изменился.
— Просто вырос, — отвечает Пеппи. Она катает пальцем по столу пузатый коричневый пузырек с таблетками, тараня его боками сухую горошинку, и печально улыбается. — Знаете, фру Сеттергрен, однажды мы с Томми и Аникой проглотили по волшебной пилюле и пожелали никогда не стареть, — она подцепляет горошину пальцами и кидает ее в мойку. — Правда, должно быть, они слишком долго пролежали у меня на полке, и вся магия вышла.
Страница 2 из 3
