Фандом: Гарри Поттер. О том, что случилось с Карадоком Дирборном, тело которого так и не нашли, и о том, что правила безопасности поведения в лаборатории не просто так писаны.
Добавить в моё избранное
41 мин, 43 сек 3402
— спрашивает, не открывая глаз, Руквуд.
— Потому что теперь он навсегда останется мышью, — отвечает Мальсибер. — Вы же тоже грустите…
— Это очень нехорошо, — говорит Руквуд. — Моя ошибка.
У него снова очень сильно — до тошноты — начинает болеть голова, он сглатывает и просит воды. Ойген вновь очень осторожно поит его — похоже, из ложки, совсем по чуть-чуть, к счастью, не трогая его многострадальную голову.
— Когда он ударил вас хвостом, я подумал, что он сейчас снесёт вам голову, — произносит — к счастью, очень тихо — Мальсибер. — Целители говорят, что голова у вас ещё долго будет болеть…
Как некстати… Он думает, как можно отыскать Дирборна — Ойген продолжает что-то говорить, и его голос постепенно вновь остаётся единственной связью с реальностью, за которую Руквуд ему пожалуй что благодарен. Потом и он исчезает, и Августус погружается в странное состояние, которое очень напоминает сон, с той лишь разницей, что он сам прекрасно осознаёт, что не спит — а думать не может… перед глазами мельтешат беспорядочные, большей частью знакомые образы, он пытается зацепиться за какие-нибудь из них, как-то их упорядочить, но это ему не удается, и от этих бесплотных попыток боль становится только сильнее.
И вдруг всё это уходит, вся эта яркая муть, и остаётся, наконец, только одно желание — спать. Боль отступает — и он, наконец, засыпает, не зная, что вызвавший это простое желание будет сидеть рядом с его постелью всю ночь, не выпуская из рук свою нарядную палочку красного дерева, и так и уснёт в кресле под утро.
… Дирборна они, разумеется, так никогда и не найдут. Руквуд даже не сумеет сказать, жив ли он до сих пор — Мальсибер тоже, разумеется, ничем помочь тут не может, только говорит в какой-то момент, когда они стоят посреди опустевшего к вечеру пляжа:
— Ну, может, он будет хотя бы по-мышиному счастлив.
— Вам это важно? — уточняет Руквуд. Мальсибер смеётся:
— Мне приятно так думать. Вы сейчас спросите «почему», так что — потому что это я виноват в том, что с ним случилось, и мне приятнее представлять, что из моей глупости вышло всё-таки что-то хорошее.
— Вы полагаете существование в виде лишённой разумного сознания мыши чем-то хорошим?
— Я полагаю хорошим счастливое существование, — снова смеётся Ойген. — Пусть даже и в виде мыши.
… Ни Ойген Мальсибер, ни Августус Руквуд никогда не узнают об этом, но юноша окажется прав: Дирборн в своём новом обличье проживёт ещё много невероятно долгих для мыши лет — и хозяйки в окрестных домах очень долго потом будут жаловаться, насколько же умные пошли грызуны, и как они пробираются даже туда, куда, казалось бы, попасть не могут никак. Человеческий облик, как и сознание, больше никогда не вернутся к нему, но порой он будет вспоминать очень странные вещи — такие, к примеру, как кот, которого он, мышь, держит у себя на коленях, или стремительный полёт на какой-то палке, или странное почти безволосое существо рядом, которого так приятно касаться. А ещё он будет вспоминать жутковатые красные глаза и больше всего на свете станет бояться змей.
Руквуд же вернётся в Англию — вместе с обоими Мальсиберами, которых он начнёт, не афишируя, изучать — обоих. Однако закончить это исследование ему будет не суждено: в ноябре 1981 года Тёмный Лорд не вернётся из дома Поттеров, а через несколько дней будут арестованы первые его сторонники, входившие в так называемый ближний круг, в том числе и младший Мальсибер. Чуть позже под арест попадёт и сам Руквуд, чьё имя, спешно пытаясь выторговать себе свободу, назовёт на очередном суде Игорь Каркаров. Августус будет единственным, кого тот выдаст Визенгамоту: больше ни одного неизвестного имени он им не назовёт.
— Потому что теперь он навсегда останется мышью, — отвечает Мальсибер. — Вы же тоже грустите…
— Это очень нехорошо, — говорит Руквуд. — Моя ошибка.
У него снова очень сильно — до тошноты — начинает болеть голова, он сглатывает и просит воды. Ойген вновь очень осторожно поит его — похоже, из ложки, совсем по чуть-чуть, к счастью, не трогая его многострадальную голову.
— Когда он ударил вас хвостом, я подумал, что он сейчас снесёт вам голову, — произносит — к счастью, очень тихо — Мальсибер. — Целители говорят, что голова у вас ещё долго будет болеть…
Как некстати… Он думает, как можно отыскать Дирборна — Ойген продолжает что-то говорить, и его голос постепенно вновь остаётся единственной связью с реальностью, за которую Руквуд ему пожалуй что благодарен. Потом и он исчезает, и Августус погружается в странное состояние, которое очень напоминает сон, с той лишь разницей, что он сам прекрасно осознаёт, что не спит — а думать не может… перед глазами мельтешат беспорядочные, большей частью знакомые образы, он пытается зацепиться за какие-нибудь из них, как-то их упорядочить, но это ему не удается, и от этих бесплотных попыток боль становится только сильнее.
И вдруг всё это уходит, вся эта яркая муть, и остаётся, наконец, только одно желание — спать. Боль отступает — и он, наконец, засыпает, не зная, что вызвавший это простое желание будет сидеть рядом с его постелью всю ночь, не выпуская из рук свою нарядную палочку красного дерева, и так и уснёт в кресле под утро.
… Дирборна они, разумеется, так никогда и не найдут. Руквуд даже не сумеет сказать, жив ли он до сих пор — Мальсибер тоже, разумеется, ничем помочь тут не может, только говорит в какой-то момент, когда они стоят посреди опустевшего к вечеру пляжа:
— Ну, может, он будет хотя бы по-мышиному счастлив.
— Вам это важно? — уточняет Руквуд. Мальсибер смеётся:
— Мне приятно так думать. Вы сейчас спросите «почему», так что — потому что это я виноват в том, что с ним случилось, и мне приятнее представлять, что из моей глупости вышло всё-таки что-то хорошее.
— Вы полагаете существование в виде лишённой разумного сознания мыши чем-то хорошим?
— Я полагаю хорошим счастливое существование, — снова смеётся Ойген. — Пусть даже и в виде мыши.
… Ни Ойген Мальсибер, ни Августус Руквуд никогда не узнают об этом, но юноша окажется прав: Дирборн в своём новом обличье проживёт ещё много невероятно долгих для мыши лет — и хозяйки в окрестных домах очень долго потом будут жаловаться, насколько же умные пошли грызуны, и как они пробираются даже туда, куда, казалось бы, попасть не могут никак. Человеческий облик, как и сознание, больше никогда не вернутся к нему, но порой он будет вспоминать очень странные вещи — такие, к примеру, как кот, которого он, мышь, держит у себя на коленях, или стремительный полёт на какой-то палке, или странное почти безволосое существо рядом, которого так приятно касаться. А ещё он будет вспоминать жутковатые красные глаза и больше всего на свете станет бояться змей.
Руквуд же вернётся в Англию — вместе с обоими Мальсиберами, которых он начнёт, не афишируя, изучать — обоих. Однако закончить это исследование ему будет не суждено: в ноябре 1981 года Тёмный Лорд не вернётся из дома Поттеров, а через несколько дней будут арестованы первые его сторонники, входившие в так называемый ближний круг, в том числе и младший Мальсибер. Чуть позже под арест попадёт и сам Руквуд, чьё имя, спешно пытаясь выторговать себе свободу, назовёт на очередном суде Игорь Каркаров. Августус будет единственным, кого тот выдаст Визенгамоту: больше ни одного неизвестного имени он им не назовёт.
Страница 12 из 12
