Фандом: Гарри Поттер. О том, что случилось с Карадоком Дирборном, тело которого так и не нашли, и о том, что правила безопасности поведения в лаборатории не просто так писаны.
Добавить в моё избранное
41 мин, 43 сек 3401
— Вас покормить, или сами выпить попробуете?
Руквуду всё равно, он очень устал, ему плохо и он совершенно не голоден — но есть нужно, он знает. Пока он думает, что ответить, Ойген сам принимает решение и ловко поднимает подушку, придавая обессиленному Августусу более удобное положение для еды. А потом берёт ложку и начинает его кормить. Видно, что делать это он не умеет, но, впрочем, со взрослым и несопротивляющимся человеком это не очень сложно.
— Почему вы делаете всё сами? — еда действительно придаёт сил, и Руквуд, наконец, в состоянии задать полноценный вопрос.
— Ну а кто? — удивляется тот. — Могу эльфов прислать… хотите?
Хочет ли он? Какой странный вопрос… ему, собственно, всё равно, он же не про то спрашивал… почему этот молодой человек всё время понимает его неправильно?
— И потом, вы же меня спасли… в каком-то смысле, — продолжает, тем временем, Ойген. — Долга жизни, правда, не появилось, мы с папой проверили, но всё равно. Поэтому я полагаю правильным хотя бы позаботиться о вас самолично, — он улыбается.
Это понятно и логично. Августус закрывает глаза — смотреть больно, видимо, у него обезвоживание: слизистые полости рта сухие, пульс учащён, а глаза, кажется, воспалились. Ойген вновь обтирает его лицо влажной холодной тканью и спрашивает:
— Хотите воды?
Тот кивает — и получает прохладную воду, делает несколько глотков и чувствует, как та спускается по пищеводу, и даже в желудке, кажется, остаётся ещё пару секунд холодной. Это очень приятно… жар утомляет и очень мешает.
— Жар — от яда, — говорит Ойген, вытирая теперь его руки. — А чары охлаждающие нельзя — целитель сказал… посему пока только так.
Он молчит какое-то время, а потом говорит очень тихо:
— Лорд был здесь.
Руквуд резко открывает глаза.
— Да нет, он не злился, — добавляет молодой человек успокаивающе. — Скорее, смеялся. Сказал, что более странной кандидатуры на роль спасителя магглов даже представить нельзя. Сказал явиться к нему, как только вернётесь. Велел не спешить и восстановиться. Меня отругал, — улыбается он.
— За что? — с лёгким, но отчётливым удивлением спрашивает Руквуд. Даже на его взгляд действовал молодой человек — исходя из комплекса его опыта, умений и знаний — практически идеально.
— А кто его знает? — легкомысленно отмахивается тот. — По-моему, ему просто надо было кого-нибудь поругать — а вас всё равно без толку было, вы же без сознания… не орать же на эльфов, — смеётся он. — А я испугался — всё польза… Велел никому не рассказывать… папе, как мне кажется, тоже велел. Хотя я особого смысла не вижу: всё равно кто-нибудь да узнает. Но я не скажу…
Руквуд пытается сморгнуть матовую пелену — в глаза словно песка насыпали — а потом и вовсе опускает покрасневшие веки. Ойген, между тем, продолжает:
— Про денежное возмещение. Скажите, сколько я вам должен — я всё отдам, сразу же… папа был в ужасе и тоже уже меня отругал, так что, наверное, можно считать, что я уже довольно наказан?
— Можно, — шепчет Руквуд. Он в самом деле считает, что этого вполне достаточно — даже Круциатусов вполне бы хватило.
— Вы на меня не злитесь?
— Нет, — наверное, он улыбнулся бы, если бы чувствовал себя не так скверно. Сердиться в данном случае крайне глупо… Его что-то мучает, какая-то мысль — он никак не может её поймать, но она связана со случившемся как в лаборатории, так и на берегу, связана непосредственно и очень сильно, и это что-то чрезвычайно важное… нет, не вспомнить.
— Могу я помочь? — спрашивает Мальсибер, опуская что-то холодное ему на голову. — Вам что-нибудь нужно?
Нужно — только он сам не знает, что именно. Не просить же этого юношу помочь поймать эту мысль… он сам вспомнит — как только ему станет лучше.
— Эльфы принесли всё, что осталось на берегу, — говорит, тем временем, юноша. — Боюсь, там тоже всё весьма пострадало…
Точно! Берег… клетка… Дирборн!
— Они нашли клетку? — Руквуд открывает глаза и, моргая и щурясь, требовательно смотрит на Ойгена. Тот грустно кивает:
— Нашли… Но пустую. Смятую и открытую… я смотрел — кровь там только ваша и этого змея. Больше ничьей нет, — он делает паузу, а потом говорит: — Кажется, он сбежал… это ведь Дирборн был?
— Да, — он закрывает глаза.
Это не просто провал… Это ошибка и глупость — причём его собственные. Клетку следовало зачаровать… или ещё что-нибудь с нею сделать. Но не оставлять так…
И что теперь делать? Отыскать мышь на этом бесконечном берегу невозможно — это он понимает отлично. Был бы человек — можно было бы заклинаниями, но тут…
— Мне очень жаль, — слышит он тихий и грустный голос. Он верит — юноше действительно жаль. Жалость эта ему непонятна — почему именно жалость? Он понял бы досаду, испуг, даже отчаяние — но жалость…
— Почему?
Руквуду всё равно, он очень устал, ему плохо и он совершенно не голоден — но есть нужно, он знает. Пока он думает, что ответить, Ойген сам принимает решение и ловко поднимает подушку, придавая обессиленному Августусу более удобное положение для еды. А потом берёт ложку и начинает его кормить. Видно, что делать это он не умеет, но, впрочем, со взрослым и несопротивляющимся человеком это не очень сложно.
— Почему вы делаете всё сами? — еда действительно придаёт сил, и Руквуд, наконец, в состоянии задать полноценный вопрос.
— Ну а кто? — удивляется тот. — Могу эльфов прислать… хотите?
Хочет ли он? Какой странный вопрос… ему, собственно, всё равно, он же не про то спрашивал… почему этот молодой человек всё время понимает его неправильно?
— И потом, вы же меня спасли… в каком-то смысле, — продолжает, тем временем, Ойген. — Долга жизни, правда, не появилось, мы с папой проверили, но всё равно. Поэтому я полагаю правильным хотя бы позаботиться о вас самолично, — он улыбается.
Это понятно и логично. Августус закрывает глаза — смотреть больно, видимо, у него обезвоживание: слизистые полости рта сухие, пульс учащён, а глаза, кажется, воспалились. Ойген вновь обтирает его лицо влажной холодной тканью и спрашивает:
— Хотите воды?
Тот кивает — и получает прохладную воду, делает несколько глотков и чувствует, как та спускается по пищеводу, и даже в желудке, кажется, остаётся ещё пару секунд холодной. Это очень приятно… жар утомляет и очень мешает.
— Жар — от яда, — говорит Ойген, вытирая теперь его руки. — А чары охлаждающие нельзя — целитель сказал… посему пока только так.
Он молчит какое-то время, а потом говорит очень тихо:
— Лорд был здесь.
Руквуд резко открывает глаза.
— Да нет, он не злился, — добавляет молодой человек успокаивающе. — Скорее, смеялся. Сказал, что более странной кандидатуры на роль спасителя магглов даже представить нельзя. Сказал явиться к нему, как только вернётесь. Велел не спешить и восстановиться. Меня отругал, — улыбается он.
— За что? — с лёгким, но отчётливым удивлением спрашивает Руквуд. Даже на его взгляд действовал молодой человек — исходя из комплекса его опыта, умений и знаний — практически идеально.
— А кто его знает? — легкомысленно отмахивается тот. — По-моему, ему просто надо было кого-нибудь поругать — а вас всё равно без толку было, вы же без сознания… не орать же на эльфов, — смеётся он. — А я испугался — всё польза… Велел никому не рассказывать… папе, как мне кажется, тоже велел. Хотя я особого смысла не вижу: всё равно кто-нибудь да узнает. Но я не скажу…
Руквуд пытается сморгнуть матовую пелену — в глаза словно песка насыпали — а потом и вовсе опускает покрасневшие веки. Ойген, между тем, продолжает:
— Про денежное возмещение. Скажите, сколько я вам должен — я всё отдам, сразу же… папа был в ужасе и тоже уже меня отругал, так что, наверное, можно считать, что я уже довольно наказан?
— Можно, — шепчет Руквуд. Он в самом деле считает, что этого вполне достаточно — даже Круциатусов вполне бы хватило.
— Вы на меня не злитесь?
— Нет, — наверное, он улыбнулся бы, если бы чувствовал себя не так скверно. Сердиться в данном случае крайне глупо… Его что-то мучает, какая-то мысль — он никак не может её поймать, но она связана со случившемся как в лаборатории, так и на берегу, связана непосредственно и очень сильно, и это что-то чрезвычайно важное… нет, не вспомнить.
— Могу я помочь? — спрашивает Мальсибер, опуская что-то холодное ему на голову. — Вам что-нибудь нужно?
Нужно — только он сам не знает, что именно. Не просить же этого юношу помочь поймать эту мысль… он сам вспомнит — как только ему станет лучше.
— Эльфы принесли всё, что осталось на берегу, — говорит, тем временем, юноша. — Боюсь, там тоже всё весьма пострадало…
Точно! Берег… клетка… Дирборн!
— Они нашли клетку? — Руквуд открывает глаза и, моргая и щурясь, требовательно смотрит на Ойгена. Тот грустно кивает:
— Нашли… Но пустую. Смятую и открытую… я смотрел — кровь там только ваша и этого змея. Больше ничьей нет, — он делает паузу, а потом говорит: — Кажется, он сбежал… это ведь Дирборн был?
— Да, — он закрывает глаза.
Это не просто провал… Это ошибка и глупость — причём его собственные. Клетку следовало зачаровать… или ещё что-нибудь с нею сделать. Но не оставлять так…
И что теперь делать? Отыскать мышь на этом бесконечном берегу невозможно — это он понимает отлично. Был бы человек — можно было бы заклинаниями, но тут…
— Мне очень жаль, — слышит он тихий и грустный голос. Он верит — юноше действительно жаль. Жалость эта ему непонятна — почему именно жалость? Он понял бы досаду, испуг, даже отчаяние — но жалость…
— Почему?
Страница 11 из 12
