Фандом: Гарри Поттер. О том, что случилось с Карадоком Дирборном, тело которого так и не нашли, и о том, что правила безопасности поведения в лаборатории не просто так писаны.
Добавить в моё избранное
41 мин, 43 сек 3400
— Вы всех нас спасли, — шепчет голос. — Я даже представить себе такого не мог… это было невероятно красиво!
Спас? Он мог, если пришлось бы — почему же невероятно? Как же болит голова… Ещё жжёт бедро и руку и ужасно хочется пить, даже не важно, что — во рту сухо до боли, язык распух, кажется, и кажется настолько шершавым, что царапает нёбо.
— Поспите, — произносит голос, и прохладные руки исчезают. Поверхность под Руквудом — кровать? — чуть качается: видимо, сидящий на ней человек встаёт. Ему не хочется, чтобы тот уходил — сейчас это его единственная связь с реальностью, и потерять её неприятно. Августус стонет и пытается выразить это — и у него получается, но не вербально, а мысленно. Сознание, в которое он попадает, кажется ему знакомым и очень тёплым и светлым — он сосредотачивается и вспоминает, наконец, имя: «Мальсибер». Тот сразу же возвращается — свет, видимый сквозь закрытые веки, загораживает его тень — присаживается на край кровати, зачем-то берёт его руку в свои: — Я останусь, конечно. Не надо так напрягаться, я сам вас впущу…
Он и вправду впускает — сознание его становится совершенно открытым, и Руквуду это ощущение вполне знакомо, а сейчас оно ещё и очень уместно и, пожалуй, приятно. Ему хочется вспомнить, что же случилось — и Мальсибер ему тут же показывает.
Змей. Пляж. Сметаемая в море гигантский хвостом палатка … Огромная морская тварь, по непонятной причине выбросившаяся на берег и ползущая почему-то к городу Статут… инструкции… битва, практически один на один, от юноши толку немного: во-первых, это не его дело, во-вторых, он ничего не умеет, в-третьих, он попросту ещё не здоров. Однако кое-что он всё-таки делает — например, очень удачно и вовремя ставит щитовые чары, не пуская тварь туда, к людям, и не менее удачно отвлекает её — кажется, совсем не боясь: дразнит, а потом слепит, пуская в глаза дурацкие солнечные зайчики. Но это действительно помогает — хотя основную работу делает, конечно же, Руквуд. И это правильно — только так и правильно, на самом-то деле… А юноша молодец…
— Хватит, — очень мягко говорит тот, касаясь ладонью его закрытых глаз. — Вы устанете. Целители вам запретили… я вам потом покажу всё что вы захотите. Что смогу, — поправляется он.
И снова встаёт, чтобы уйти — и, почувствовав его сопротивление, опять садится.
— Давайте я с вами просто поговорю, — предлагает он, — а вы просто послушаете? Но делать ничего не станете? Вам совсем сейчас нельзя… я не хочу, чтобы с вами что-то плохое случилось, — искренне говорит он. Эта искренность странна — не сам её факт, а то, что тот действительно беспокоится и переживает: они же едва знакомы… А юноша тем временем начинает болтать: про Италию, про змеев вообще и про морских — в частности, про уроки ухода за магическими существами, даже про легенды, которые ходят про Отдел Тайн, и всё это очень легко и весело. Руквуд слушает вполуха, но болтовня эта помогает ему вернуть сперва ясность сознания, а потом и уснуть — нормально.
Просыпается он уже вечером, на закате. Лежит, прислушиваясь к своим ощущениям: голова очень тяжёлая и болит по-прежнему, но боль слабее и уже не мешает думать, руку и бедро жжёт — их сильно стягивают повязки, но это стягивание, кажется, нужно. Но в остальном он, похоже, в порядке… хотя нет — ещё у него высокая температура, по всей видимости, от яда.
На сей раз он вполне может открыть глаза — и, открыв, упирается взглядом в дремлющего рядом с ним в кресле молодого Мальсибера. Тот лежит поперёк: свесив ноги через подлокотник и боком привалившись к спинке. От устремлённого на него взгляда он просыпается, щурится, моргает и говорит:
— О, вы проснулись. Добрый вечер. Вам лучше?
— Да, — оказывается, он вполне может говорить, однако, негромко и хриплым шепотом.
— Хорошо, — тот кивает. — Мы все перепугались за вас… я от страха даже аппарировать умудрился практически идеально.
Руквуд кивает. Он сделал всё правильно… только очень устал — вероятно, не рассчитал силы.
— Когда у него пена пошла изо рта, он вас поранил, — говорит Ойген. — А на меня не попало…
Это хорошо, что не попало… и правильно.
— Где мы? — наконец, задаёт Руквуд мучающий его вопрос.
— В доме моей бабушки, — улыбается Ойген. — В Падуе.
— Сколько…
У него не хватает сил сразу выговорить предложение целиком, но юноша и так его понимает:
— Сколько вы тут лежите? — уточняет он и, получив кивок, отвечает: — Третий день. Целители говорят, что это немного… я тогда аппарировал с вами прямо сюда — бабушка очень обрадовалась, но и разволновалась за вас. Вы извините, но мне пришлось всё рассказать и ей, и родителям.
— Они…
— … здесь, конечно, — кивает Мальсибер. — Ещё раз извините. Но это потом… я сейчас вам поесть принесу, — он поднимается и, потягиваясь со сна, выходит.
И возвращается с чашкой бульона, и садится на край кровати.
Спас? Он мог, если пришлось бы — почему же невероятно? Как же болит голова… Ещё жжёт бедро и руку и ужасно хочется пить, даже не важно, что — во рту сухо до боли, язык распух, кажется, и кажется настолько шершавым, что царапает нёбо.
— Поспите, — произносит голос, и прохладные руки исчезают. Поверхность под Руквудом — кровать? — чуть качается: видимо, сидящий на ней человек встаёт. Ему не хочется, чтобы тот уходил — сейчас это его единственная связь с реальностью, и потерять её неприятно. Августус стонет и пытается выразить это — и у него получается, но не вербально, а мысленно. Сознание, в которое он попадает, кажется ему знакомым и очень тёплым и светлым — он сосредотачивается и вспоминает, наконец, имя: «Мальсибер». Тот сразу же возвращается — свет, видимый сквозь закрытые веки, загораживает его тень — присаживается на край кровати, зачем-то берёт его руку в свои: — Я останусь, конечно. Не надо так напрягаться, я сам вас впущу…
Он и вправду впускает — сознание его становится совершенно открытым, и Руквуду это ощущение вполне знакомо, а сейчас оно ещё и очень уместно и, пожалуй, приятно. Ему хочется вспомнить, что же случилось — и Мальсибер ему тут же показывает.
Змей. Пляж. Сметаемая в море гигантский хвостом палатка … Огромная морская тварь, по непонятной причине выбросившаяся на берег и ползущая почему-то к городу Статут… инструкции… битва, практически один на один, от юноши толку немного: во-первых, это не его дело, во-вторых, он ничего не умеет, в-третьих, он попросту ещё не здоров. Однако кое-что он всё-таки делает — например, очень удачно и вовремя ставит щитовые чары, не пуская тварь туда, к людям, и не менее удачно отвлекает её — кажется, совсем не боясь: дразнит, а потом слепит, пуская в глаза дурацкие солнечные зайчики. Но это действительно помогает — хотя основную работу делает, конечно же, Руквуд. И это правильно — только так и правильно, на самом-то деле… А юноша молодец…
— Хватит, — очень мягко говорит тот, касаясь ладонью его закрытых глаз. — Вы устанете. Целители вам запретили… я вам потом покажу всё что вы захотите. Что смогу, — поправляется он.
И снова встаёт, чтобы уйти — и, почувствовав его сопротивление, опять садится.
— Давайте я с вами просто поговорю, — предлагает он, — а вы просто послушаете? Но делать ничего не станете? Вам совсем сейчас нельзя… я не хочу, чтобы с вами что-то плохое случилось, — искренне говорит он. Эта искренность странна — не сам её факт, а то, что тот действительно беспокоится и переживает: они же едва знакомы… А юноша тем временем начинает болтать: про Италию, про змеев вообще и про морских — в частности, про уроки ухода за магическими существами, даже про легенды, которые ходят про Отдел Тайн, и всё это очень легко и весело. Руквуд слушает вполуха, но болтовня эта помогает ему вернуть сперва ясность сознания, а потом и уснуть — нормально.
Просыпается он уже вечером, на закате. Лежит, прислушиваясь к своим ощущениям: голова очень тяжёлая и болит по-прежнему, но боль слабее и уже не мешает думать, руку и бедро жжёт — их сильно стягивают повязки, но это стягивание, кажется, нужно. Но в остальном он, похоже, в порядке… хотя нет — ещё у него высокая температура, по всей видимости, от яда.
На сей раз он вполне может открыть глаза — и, открыв, упирается взглядом в дремлющего рядом с ним в кресле молодого Мальсибера. Тот лежит поперёк: свесив ноги через подлокотник и боком привалившись к спинке. От устремлённого на него взгляда он просыпается, щурится, моргает и говорит:
— О, вы проснулись. Добрый вечер. Вам лучше?
— Да, — оказывается, он вполне может говорить, однако, негромко и хриплым шепотом.
— Хорошо, — тот кивает. — Мы все перепугались за вас… я от страха даже аппарировать умудрился практически идеально.
Руквуд кивает. Он сделал всё правильно… только очень устал — вероятно, не рассчитал силы.
— Когда у него пена пошла изо рта, он вас поранил, — говорит Ойген. — А на меня не попало…
Это хорошо, что не попало… и правильно.
— Где мы? — наконец, задаёт Руквуд мучающий его вопрос.
— В доме моей бабушки, — улыбается Ойген. — В Падуе.
— Сколько…
У него не хватает сил сразу выговорить предложение целиком, но юноша и так его понимает:
— Сколько вы тут лежите? — уточняет он и, получив кивок, отвечает: — Третий день. Целители говорят, что это немного… я тогда аппарировал с вами прямо сюда — бабушка очень обрадовалась, но и разволновалась за вас. Вы извините, но мне пришлось всё рассказать и ей, и родителям.
— Они…
— … здесь, конечно, — кивает Мальсибер. — Ещё раз извините. Но это потом… я сейчас вам поесть принесу, — он поднимается и, потягиваясь со сна, выходит.
И возвращается с чашкой бульона, и садится на край кровати.
Страница 10 из 12
