Фандом: Дядя Фёдор, пёс и кот. Зима в Простоквашино долгая и снежная. Особенно если ты живешь в одном доме с Матроскиным, и вы не разговариваете.
Добавить в моё избранное
4 мин, 54 сек 14331
— Да балбес он, балбес!
Матроскин сидит на стуле, удобно развалившись и вытянув ноги в валенках. Лица его Шарик не видит, только щекастое отражение в пузатом самоваре, из которого они с соседом-Печкиным пьют чай. Отражение выглядит вполне довольным жизнью. Шарик невольно сглатывает слюну — ему тоже хочется чаю, но тогда надо слезть с печки и помириться с Матроскиным, а этого допустить пока нельзя. У него тоже есть гордость, между прочим! Или все-таки слезть?
— Не могу, — отвечает Матроскин на слова Печкина, которые Шарик, занятый мыслями о том, слезать или не слезать, благополучно пропустил мимо. Он на всякий случай поправляет отросшие волосы — уши закрывают, подслушивать неудобно. — Мы уже два дня с ним не разговариваем.
— Не два, — не выдержав, Шарик высовывается из-за занавески, — а три. Здрасьте! — и тут же ныряет обратно. Они же не разговаривают!
На самом деле ссорятся они с Матроскиным часто. «Как кошка с собакой, — говорит Федор и вздыхает, разводя руками. — Ну взрослые люди же, ну чего вы все время?» И это Федор еще не знает, как они ругаются, когда его нет! Так-то Федор их сдерживает, хоть и самый младший, а вот когда он в городе живет…
Матроскин и правда похож на кота — особенно сейчас. Большого такого, пушистого, полосатого с белой грудкой. Очень самоуверенного, очень правильного, совершенно невыносимого кошака, которому иногда так и хочется дать пинка под зад. А сам Шарик… Ну, Шарик и есть, не зря его так называют. Он сам себе напоминает большого кудлатого пса, беспородную дворнягу, которую подобрали на помойке, очистили от отбросов, и теперь он готов за своих в огонь и в воду. Если надо. Обычно никому эта готовность даром не сдалась, особенно чертову Матроскину. Гад полосатый!
— Я говорю — купи себе валенки, а он что? Кеды купил, — с явным удовольствием жалуется Печкину Матроскин, дуя на свой чай с молоком. — Они, говорит, моднее.
Шарик невольно поджимает ноги в тех самых кедах, чувствуя себя полным идиотом. Ну да, моднее — белые, со звездой, высокие такие и на шнуровке! Продавщица так расхваливала и глазки строила, что он не устоял. Купил себе кеды, впечатление произвести хотел, понимаешь. Ну и произвел вот… Поздравляю тебя, Шарик, ты балбес! Теперь три дня не разговаривают.
Он плотнее кутается в одеяло и снова прислушивается к разговору. Матроскин что-то рассказывает о пароходе, на котором кто-то плавал — то ли его бабка, то ли дед. Врет, наверное! Точно врет… Печкин кивает, сетует на погоду — снегу навалило, не пройти, не проехать, как почту разносить? Шарик тоскливо смотрит в заиндевевшее окошко. Зима в этом году и правда снежная, такие в последнее время редкость, академик какой-то говорил по телевизору — пока тот еще работал, конечно — что сейчас зимы с каждым годом все теплее и теплее. Тоже врал, вон какая за окном метель, всю охоту замело! Шарик вздыхает и шевелит замерзшими пальцами ног.
Ночью холодно — печь вчера вечером не топили, потому что не разговаривают. Шарик осторожно, чтобы не разбудить сопящего в другой комнате Матроскина, спускается и идет на кухню. Есть хочется! Он толсто намазывает холодный хлеб маслом и торопливо жует, осыпая себя крошками. Потом оборачивается и вздрагивает — Матроскин, неслышный в своих любимых валенках, оказывается совсем близко и, кажется, хочет что-то сказать, но проходит мимо, молча берет с подоконника бутылку с молоком и пьет. Шарик смотрит, как дергается его кадык и по подбородку течет белая струйка, потом отводит глаза. Первым мириться он не будет! Вот не будет, и все. Матроскин, судя по всему, тоже мириться не собирается, просто разворачивается и идет обратно спать. Шарик провожает долгим взглядом спину в полосатой футболке, и ему хочется выть, как брошенной собаке. Кажется, зима в этот раз будет особенно долгой…
На следующий день опять приходит Печкин, вручает Матроскину телеграмму и усаживается на скамейку, явно надеясь на чай с разговорами. Ему тоже скучно одному, наверное. Матроскин читает, сосредоточенно нахмурившись, потом радостно улыбается, поднимает голову и поворачивается к Шарику, который настороженно следит за ним с печки.
— Ша… А, чтоб тебя. Мы ж не разговариваем.
— А вы ему напишите, — советует Печкин. Почтальон ведь! И Матроскин на самом деле пишет, старательно послюнявив карандаш. Шарик не знает, чего он ждет, но разворачивает доставленную Печкиным через целых полкомнаты бумажку с замиранием сердца и читает: «Срочно бери мои валенки и иди в лес за елкой».
Видеть эти небрежные каракули почему-то обидно: ни привета, ни обращения, ни подписи… Да еще и срочно иди! А вот фиг вам. Пусть сам идет, домосед выискался. В такую погоду хороший хозяин собаку на улицу не выгонит, а Матроскин ему не хозяин, Матроскин ему… Кто ему Матроскин, думать не хочется, и Шарик не думает, просто высказывает резкое и обидное и смотрит, как в коричневых с крапинками глазах под пушистыми ресницами поселяется обида и еще что-то непонятное.
Матроскин сидит на стуле, удобно развалившись и вытянув ноги в валенках. Лица его Шарик не видит, только щекастое отражение в пузатом самоваре, из которого они с соседом-Печкиным пьют чай. Отражение выглядит вполне довольным жизнью. Шарик невольно сглатывает слюну — ему тоже хочется чаю, но тогда надо слезть с печки и помириться с Матроскиным, а этого допустить пока нельзя. У него тоже есть гордость, между прочим! Или все-таки слезть?
— Не могу, — отвечает Матроскин на слова Печкина, которые Шарик, занятый мыслями о том, слезать или не слезать, благополучно пропустил мимо. Он на всякий случай поправляет отросшие волосы — уши закрывают, подслушивать неудобно. — Мы уже два дня с ним не разговариваем.
— Не два, — не выдержав, Шарик высовывается из-за занавески, — а три. Здрасьте! — и тут же ныряет обратно. Они же не разговаривают!
На самом деле ссорятся они с Матроскиным часто. «Как кошка с собакой, — говорит Федор и вздыхает, разводя руками. — Ну взрослые люди же, ну чего вы все время?» И это Федор еще не знает, как они ругаются, когда его нет! Так-то Федор их сдерживает, хоть и самый младший, а вот когда он в городе живет…
Матроскин и правда похож на кота — особенно сейчас. Большого такого, пушистого, полосатого с белой грудкой. Очень самоуверенного, очень правильного, совершенно невыносимого кошака, которому иногда так и хочется дать пинка под зад. А сам Шарик… Ну, Шарик и есть, не зря его так называют. Он сам себе напоминает большого кудлатого пса, беспородную дворнягу, которую подобрали на помойке, очистили от отбросов, и теперь он готов за своих в огонь и в воду. Если надо. Обычно никому эта готовность даром не сдалась, особенно чертову Матроскину. Гад полосатый!
— Я говорю — купи себе валенки, а он что? Кеды купил, — с явным удовольствием жалуется Печкину Матроскин, дуя на свой чай с молоком. — Они, говорит, моднее.
Шарик невольно поджимает ноги в тех самых кедах, чувствуя себя полным идиотом. Ну да, моднее — белые, со звездой, высокие такие и на шнуровке! Продавщица так расхваливала и глазки строила, что он не устоял. Купил себе кеды, впечатление произвести хотел, понимаешь. Ну и произвел вот… Поздравляю тебя, Шарик, ты балбес! Теперь три дня не разговаривают.
Он плотнее кутается в одеяло и снова прислушивается к разговору. Матроскин что-то рассказывает о пароходе, на котором кто-то плавал — то ли его бабка, то ли дед. Врет, наверное! Точно врет… Печкин кивает, сетует на погоду — снегу навалило, не пройти, не проехать, как почту разносить? Шарик тоскливо смотрит в заиндевевшее окошко. Зима в этом году и правда снежная, такие в последнее время редкость, академик какой-то говорил по телевизору — пока тот еще работал, конечно — что сейчас зимы с каждым годом все теплее и теплее. Тоже врал, вон какая за окном метель, всю охоту замело! Шарик вздыхает и шевелит замерзшими пальцами ног.
Ночью холодно — печь вчера вечером не топили, потому что не разговаривают. Шарик осторожно, чтобы не разбудить сопящего в другой комнате Матроскина, спускается и идет на кухню. Есть хочется! Он толсто намазывает холодный хлеб маслом и торопливо жует, осыпая себя крошками. Потом оборачивается и вздрагивает — Матроскин, неслышный в своих любимых валенках, оказывается совсем близко и, кажется, хочет что-то сказать, но проходит мимо, молча берет с подоконника бутылку с молоком и пьет. Шарик смотрит, как дергается его кадык и по подбородку течет белая струйка, потом отводит глаза. Первым мириться он не будет! Вот не будет, и все. Матроскин, судя по всему, тоже мириться не собирается, просто разворачивается и идет обратно спать. Шарик провожает долгим взглядом спину в полосатой футболке, и ему хочется выть, как брошенной собаке. Кажется, зима в этот раз будет особенно долгой…
На следующий день опять приходит Печкин, вручает Матроскину телеграмму и усаживается на скамейку, явно надеясь на чай с разговорами. Ему тоже скучно одному, наверное. Матроскин читает, сосредоточенно нахмурившись, потом радостно улыбается, поднимает голову и поворачивается к Шарику, который настороженно следит за ним с печки.
— Ша… А, чтоб тебя. Мы ж не разговариваем.
— А вы ему напишите, — советует Печкин. Почтальон ведь! И Матроскин на самом деле пишет, старательно послюнявив карандаш. Шарик не знает, чего он ждет, но разворачивает доставленную Печкиным через целых полкомнаты бумажку с замиранием сердца и читает: «Срочно бери мои валенки и иди в лес за елкой».
Видеть эти небрежные каракули почему-то обидно: ни привета, ни обращения, ни подписи… Да еще и срочно иди! А вот фиг вам. Пусть сам идет, домосед выискался. В такую погоду хороший хозяин собаку на улицу не выгонит, а Матроскин ему не хозяин, Матроскин ему… Кто ему Матроскин, думать не хочется, и Шарик не думает, просто высказывает резкое и обидное и смотрит, как в коричневых с крапинками глазах под пушистыми ресницами поселяется обида и еще что-то непонятное.
Страница 1 из 2
