Прыжок из окна

Пусть кричит, если кричит, значит, еще жива, хоть в доме уже стоит едкий запах лекарств, запах каких-то мазей, запах смерти. В школу идти не хотелось — не потому что в школу, что там Туев хлопает всех портфелем, и математичка орет как резаная — не хотелось оставлять мать, почему-то казалось, что если уйти надолго, кто-то невидимый и безликий проберется в комнату, заберет ее… — Завтракал? — Да, ма… — Да не ври… ничего ты не завтракал… ох, горе мое… Вышел на лестницу, чувствуя, что краснеет — мать все видит, все слышит, все знает, на то она и мать. Выбрался во двор, кто-то с улицы махал рукой, Тошка, что ли, ну да, похоже… — Ну что, Митюш, в школу, никак, собрался? — А ты, Тош, не пойдешь, что ли? — А на фиг нужно… айда на озеро, наши все собираются… в сентябре какая школа… — Да не… надо идти… — Что там делать-то, что ты там не видел? Математичку? Ну поди, послушай, как она орет, «да вы отвечать на уроках будете, или нет», «да когда это болото… наконец, заквакает»? — Да мать сердиться будет, врач говорил, сердить нельзя, болезнь такая… — А мать и не узнает, что она, ясновидящая, что ли? Айда… потом к Леньке зайдем, у него комп навороченный, там стрелялка какая-то новая… Митюш еще раз посмотрел в сторону школы, заспешил за Тошем, почему-то чувствуя, как мать провожает его строгим взглядом, хотя точно знал, мать не могла его видеть. Мальчишки миновали последние улицы, где кончался город, отступали перед кустистыми рощами последние дома, пересекли лужок, вошли в тень еще зеленого, еще чуть тронутого желтизной леса, где дивно пахло грибами. — Вот видишь… и не узнает никто… — не сдавался Тош. Митюш огляделся — никто их не видел, лес молчал, как будто отвернулся от двух мальчишек. Что-то серое, высокое мелькнуло в зарослях, Митюш вздрогнул, вспомнил какие-то россказни про снежного человека. Нет, не снежный человек — по тропочке вышагивал волосатый мужичок, вел куда-то девочку, совсем кроху, сколько же ей может быть, года три… Снежный человек не показывался, может, побоялся мальчишек… — Ну айда, там Санька уже рыбки нажарил, — продолжал Тош, — а потом… — Стой… ничего не замечаешь? — Где? Да не бойся, не видит он нас, мужик этот… Что, думаешь, пойдет на нас в школу доносить, так и так, прогуляли? — Не ви-идит… Я не про то. Это знаешь, как бывает… про педофилов слышал? — Да ту тебя на хрен, ты как что ляпнешь, уши вянут, — отмахнулся Тош, — ну отец с дочкой пошел, а ты уже хай поднял… — Нет, постой… — Митюш сам не понял, зачем остановился, зачем смотрел на странную пару, мужчина завел девочку в сумрачную чащу, расстегнул ее джинсики… — Ну что пялишься-то, не видишь, в туалет ее повел… А ты прям смотришь… Пошляк, — Тош дернул друга за рукав, — айда… — Да что айда… слушай, не нравится мне все это… Смотри, вырывается от него, вроде… кричит… У тебя телефон есть? — Вчера разбил. Твой-то у тебя где? — Батарейка сдохла… вчера еще. — А зарядить не судьба было? — Да где там… — Ладно, — Тош снова вцепился в Митюшин рукав, — айда уже, до парней дойдем, там у кого-нибудь телефончик стрельнем, в милицию звякнем… у Лехи билайн, там же в милицию ноль-ноль-два? — Слушай… мы пока звякать будем, он тут знаешь что сделает? — Ну поди да прогони его, — Тош фыркнул, — слабо? Митюш и сам понимал, что слабо, и в то же время нельзя было стоять и смотреть — просто так, нужно было что-то… что-то… рука сама собой потянулась за пистолетом. Вспомнил, как стрелял голубей во дворике, как попал пластиковой пулькой в голубиное горло, как забилась по асфальту птица, истекая кровью… — Ты чего, а? Митюш не слушал — выстрелил, раз, другой, ох, не хотел попасть мужичку в голову, а ведь попал, он обернулся — жуткий, волосатый, огромный, вот ведь черт, надо было спрятаться, а они стоят два парня на полянке, как на выставке…

— Ты че, а? Охренел? Кто-то огромный, волосатый, бросился на Митюша, Митюш метнулся по тропочке, еще успел крикнуть Тошу — хватай девчонку, а потом мир полетел кувырком. Мелькали ветки, какие-то коряги, кочевряжины, пни, деревья обступали со всех сторон, сзади слышалось хриплое пыхтение, кто-то большой, черный, страшный несся следом. К городу… бегом к городу, вспомнить бы еще, понять бы еще, где этот город, кажется, что город исчез, улетучился, нет никакого города, остался со всех сторон один нескончаемый лес… — Убью нахрен! А ведь верно, убьет… такой убьет, не дрогнет, это точно… Митюш все больше проклинал себя, чего ради вообще поперся в этот лес, чего ради увидел. Как плохо все видеть, все замечать, как бывает, когда свернул в переулок, а там лежит человек, то ли пьяный, то ли плохо ему, и надо бы подойти, помочь, и так не хочется, так боязно, думаешь, зачем свернул сюда… А вот здесь заметил… Заметил… Топот сзади чуть отдалился, Митюш обернулся, не сразу понял, что он увидел — мужик стал совсем черным, совсем волосатым, глаза горели угольями, и Митюш готов был поклясться, что видит над волосатой мордой изогнутые рога… — Убью нахрен! Митюш бросился в заросли — налево, направо, не возьмешь, не возьмешь, живым не возьмешь.