Прошла неделя после того как ты решила, что ночевать у меня, в принципе, удобно. И дня три после того, как на полочке моего умывальника появилась твоя зубная щетка, на вешалке — твое полотенце, а над ванной вдруг выстроились неведомые мне притирания и соли для ванн…
Добавить в моё избранное
6 мин, 56 сек 17835
Позвякивает мелочь, тебя рядом нет. Я просыпаюсь. Но хитрю, притворяюсь спящим.
Ты пересчитываешь мои деньги, кладешь их обратно. Сегодня — удивительное дело! — тебя интересуют вовсе не они.
Ты перебираешь связку ключей на моем брелоке. Большие, длинные ключи — не то. Ты разглядываешь маленькие. Света достаточно, на улице — полнолуние.
Подходишь к шкафу, вставляешь в скважину первый ключ. Но он — от почтового ящика.
Зато второй маленький ключ — подходит. Ты на мгновение замираешь — сама не веришь своему счастью.
— Ну, и зачем? — спрашиваю я.
Тебя как ошпаривают. Ты поворачиваешься ко мне, грудь выпала из ночнушки. Ты особенно сексуальна сейчас, в этот момент, пойманная с поличным.
— Иди сюда, — хлопаю я ладонью по краю постели.
Мне интересно, что ты скажешь.
И ты говоришь:
— Вот как? — произносишь ты. — Шпионим?
Это тест. По его результатам ты, увы, хабалка. Ты, виноватая по уши, пытаешься что-то там предъявить — мне.
Я смотрю на тебя и запоминаю тебя такой, какая ты сейчас.
— Вообще-то, это моя связка ключей, — напоминаю я.
Ты что-то пытаешься сказать, но я перебиваю:
— И ты рылась у меня в карманах.
— Ты врал мне! — храбро контратакуешь ты. — Ты говорил, что у тебя нет этого ключа!
— Это мое дело. Это мой ключ. И за эту квартиру плачу я. И если я не пускаю тебя в шкаф, значит для этого есть причины!
Но я сам понимаю, что уже проигрываю. Почему-то я вынужден оправдываться. Будто в чем-то виноват.
А ты уже прорываешь фронт:
— У тебя от меня секреты! Что ты скрываешь? Что у тебя там за тайны? А?
— Не говори ерунды! — А вот это звучит совсем жалко, знаю.
— Может, ты… маньяк? — Твое изумление деланное, ты и сама, конечно, не веришь в то, что говоришь.
— Я? — Я хохочу.
Это так неожиданно, что ты тоже начинаешь осторожно посмеиваться.
— Смотри! — показываю я на что-то в коридоре.
Ты поворачиваешься, вглядываешься в темноту коридора. И тут я на тебя бросаюсь.
Волоку тебя к постели. Да, это грубо. Прости.
Зажимаю тебе рот ладонью. Ты кусаешь меня. Мне больно. Но когда ты начинаешь по-настоящему жрать мою ладонь, я ее убираю. Но теперь она и сама не убирается. Ты вцепилась, стиснула зубы, и запоздалая боль начинает хлестать ослепительными молниями, поднимается по руке.
— Отпусти меня! — шипишь ты. — Маньяк! Извращенец хренов! Отпусти, я сказала!
— Дура! Я не желаю тебе зла, — я пытаюсь успокоить тебя, но сам понимаю, что легче остановить цунами прутиком. — Я просто тебя трахну, и ты успо…
В мою голову врезается боль. Это ты бьешь меня в лоб острой частью одного из ключей. Ведь я держу тебя одной рукой. Вторая ранена, и я ей трясу.
Ты метишь в глаз, но это я понимаю с опозданием, когда ты уже вырываешься, когда ты уже у шкафа, когда прерывисто дышишь и ковыряешь ключом замок.
А я теряю секунды, размышляя о том, что неужели я такой плохой человек, что меня можно бить в глаз? За что?
— Стой, дура!
«Клац!» — щелкает замок.
Ты, наконец, добилась своего. Ты открыла дверь шкафа.
«Ничего не произойдет», — пытаюсь я убедить сам себя.
Может ведь ничего не произойти?
Ты хотела выколоть мне глаз, но зла тебе я не желаю.
Не надо ничего, пожалуйста.
Сначала в квартиру врывается запах. Это затхлая цементная пыль. Так иногда пахнет в метро.
Затем — едва уловимое движение из шкафа, быстрое настолько, что оставляет легчайший отпечаток на краю сознания.
Мелькания с запозданием сливаются в зрительный образ. И первое, что я осознаю увиденным — это запястье. Тонкое, костлявое. Да, собственно, это, на самом деле, кость. Лучевая кость предплечья.
Запястье — серое, будто пыльное.
Серая и кисть, которая держит тебя за затылок. Пальцы — длинные, колюче-суставчатые. Они мнут твою башку как персик, давят как мякоть.
Что-то трещит.
Я блюю. На себя, на постель, на пол.
Глаза изнутри обжигают едкие слезы. И я плачу.
Что угодно, лишь бы не видеть.
Но что-то я все-таки вижу. Вижу серую продолговатую башку. Очертания из-за слез размыты, но я не хочу, чтобы они становились четкими. Что угодно, только не это.
Башка будто сосет грудь. Как младенец. Так мне кажется в едком слезном тумане. Оттягивает сосок подобием округлого конуса, чмокает.
Но это не грудь. Это твое лицо.
Да, эта тварь сосет твое лицо. Точнее, засасывает его в себя.
Я рыдаю и блюю в сторону шкафа. Тошнить больше нечем. На тебя летят брызги моей желчи.
Но тебя уже нет.
Висит тишина. Вдруг трещиной ветвится скрип двери шкафа. Пф!
Ты пересчитываешь мои деньги, кладешь их обратно. Сегодня — удивительное дело! — тебя интересуют вовсе не они.
Ты перебираешь связку ключей на моем брелоке. Большие, длинные ключи — не то. Ты разглядываешь маленькие. Света достаточно, на улице — полнолуние.
Подходишь к шкафу, вставляешь в скважину первый ключ. Но он — от почтового ящика.
Зато второй маленький ключ — подходит. Ты на мгновение замираешь — сама не веришь своему счастью.
— Ну, и зачем? — спрашиваю я.
Тебя как ошпаривают. Ты поворачиваешься ко мне, грудь выпала из ночнушки. Ты особенно сексуальна сейчас, в этот момент, пойманная с поличным.
— Иди сюда, — хлопаю я ладонью по краю постели.
Мне интересно, что ты скажешь.
И ты говоришь:
— Вот как? — произносишь ты. — Шпионим?
Это тест. По его результатам ты, увы, хабалка. Ты, виноватая по уши, пытаешься что-то там предъявить — мне.
Я смотрю на тебя и запоминаю тебя такой, какая ты сейчас.
— Вообще-то, это моя связка ключей, — напоминаю я.
Ты что-то пытаешься сказать, но я перебиваю:
— И ты рылась у меня в карманах.
— Ты врал мне! — храбро контратакуешь ты. — Ты говорил, что у тебя нет этого ключа!
— Это мое дело. Это мой ключ. И за эту квартиру плачу я. И если я не пускаю тебя в шкаф, значит для этого есть причины!
Но я сам понимаю, что уже проигрываю. Почему-то я вынужден оправдываться. Будто в чем-то виноват.
А ты уже прорываешь фронт:
— У тебя от меня секреты! Что ты скрываешь? Что у тебя там за тайны? А?
— Не говори ерунды! — А вот это звучит совсем жалко, знаю.
— Может, ты… маньяк? — Твое изумление деланное, ты и сама, конечно, не веришь в то, что говоришь.
— Я? — Я хохочу.
Это так неожиданно, что ты тоже начинаешь осторожно посмеиваться.
— Смотри! — показываю я на что-то в коридоре.
Ты поворачиваешься, вглядываешься в темноту коридора. И тут я на тебя бросаюсь.
Волоку тебя к постели. Да, это грубо. Прости.
Зажимаю тебе рот ладонью. Ты кусаешь меня. Мне больно. Но когда ты начинаешь по-настоящему жрать мою ладонь, я ее убираю. Но теперь она и сама не убирается. Ты вцепилась, стиснула зубы, и запоздалая боль начинает хлестать ослепительными молниями, поднимается по руке.
— Отпусти меня! — шипишь ты. — Маньяк! Извращенец хренов! Отпусти, я сказала!
— Дура! Я не желаю тебе зла, — я пытаюсь успокоить тебя, но сам понимаю, что легче остановить цунами прутиком. — Я просто тебя трахну, и ты успо…
В мою голову врезается боль. Это ты бьешь меня в лоб острой частью одного из ключей. Ведь я держу тебя одной рукой. Вторая ранена, и я ей трясу.
Ты метишь в глаз, но это я понимаю с опозданием, когда ты уже вырываешься, когда ты уже у шкафа, когда прерывисто дышишь и ковыряешь ключом замок.
А я теряю секунды, размышляя о том, что неужели я такой плохой человек, что меня можно бить в глаз? За что?
— Стой, дура!
«Клац!» — щелкает замок.
Ты, наконец, добилась своего. Ты открыла дверь шкафа.
«Ничего не произойдет», — пытаюсь я убедить сам себя.
Может ведь ничего не произойти?
Ты хотела выколоть мне глаз, но зла тебе я не желаю.
Не надо ничего, пожалуйста.
Сначала в квартиру врывается запах. Это затхлая цементная пыль. Так иногда пахнет в метро.
Затем — едва уловимое движение из шкафа, быстрое настолько, что оставляет легчайший отпечаток на краю сознания.
Мелькания с запозданием сливаются в зрительный образ. И первое, что я осознаю увиденным — это запястье. Тонкое, костлявое. Да, собственно, это, на самом деле, кость. Лучевая кость предплечья.
Запястье — серое, будто пыльное.
Серая и кисть, которая держит тебя за затылок. Пальцы — длинные, колюче-суставчатые. Они мнут твою башку как персик, давят как мякоть.
Что-то трещит.
Я блюю. На себя, на постель, на пол.
Глаза изнутри обжигают едкие слезы. И я плачу.
Что угодно, лишь бы не видеть.
Но что-то я все-таки вижу. Вижу серую продолговатую башку. Очертания из-за слез размыты, но я не хочу, чтобы они становились четкими. Что угодно, только не это.
Башка будто сосет грудь. Как младенец. Так мне кажется в едком слезном тумане. Оттягивает сосок подобием округлого конуса, чмокает.
Но это не грудь. Это твое лицо.
Да, эта тварь сосет твое лицо. Точнее, засасывает его в себя.
Я рыдаю и блюю в сторону шкафа. Тошнить больше нечем. На тебя летят брызги моей желчи.
Но тебя уже нет.
Висит тишина. Вдруг трещиной ветвится скрип двери шкафа. Пф!
Страница 2 из 3
