Фандом: Гарри Поттер. Ночью ветры зовут. Ночью страшно спать. Ночью авроры выходят на облаву. Ночью волки воют на Луну.Ночью в кафе рядом с отделом Магической почты можно встретить припозднившихся. Или тех, кто не может встать с места и уйти самостоятельно.
Добавить в моё избранное
34 мин, 52 сек 16752
Она почему-то верила в маггловского Бога — наверное, потому, что это придавало ей сил бороться дальше.
Что-то хочется сказать ещё, но не получается — вдох застревает меж сведённых зубов. Прощаться с ушедшими всегда невозможно. А помнить их такими, какими они были — невыносимо.
Теперь и она. Доркас. Сколько ещё имён будет обозначено вот так? Не мимоходом, но с занесением в список тех, кто умер ни за что. За разумное доказывание того, что идеи Волдеморта — параноидальный бред изувеченной психики. Бред, сумевший воплотиться и превратившийся в чуму. Бред, который стал слишком дорог. Бред, который невозможно остановить. Сколько ещё? Вот таких — как Доркас?
Свет кафе неуместно ярко отражается на бриллиантике в колечке. Ремус вновь ловит себя на мысли о том, что он не хочет спрашивать Эрис о её замужестве. Хотя разве вопрос что-то изменит?
— Давно? — отцепив пальцы от кружки, Люпин ведёт рукой, указывая на золотой ободок.
Эрис смотрит на кольцо и её губы трогает призрак улыбки.
— Два месяца. Странно получилось. Портишед настоял, а я почему-то согласилась.
Если долго сжимать зубами губу, то в конце концов перестанешь чувствовать боль. Равно как и ощущать привкус железа во рту. Только вот понимаешь, что если отпустишь — сразу же нахлынет. Волной, заставляющей скулить в бессильной ярости. Кровью, заполняющей глотку.
Всё, что остаётся — это вцепиться клыками в плоть и молчать, потому что другого — не дано. Особенно тогда, когда знаешь, что другие следуют твоему примеру.
Ремус не считал себя героем. Даже храбрецом не считал — куда там, с его кучей потаённых комплексов, пробудившихся почти сразу после того, как за оборотнем захлопнулись двери Большого зала после выпускного. Вся его храбрость в школе была разделена на четыре и сдобрена понтом друзей. После того, как мародёры перестали существовать как единый организм, находящийся во взаимодействии двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю, этот понт высох. Как клей, скрепляющий детальки паззла. Одно движение — и головоломка рассыплется на составляющие, более простые, чем были до того, как раскрошились. Одно всегда сильнее отдельного.
Ремус смирился с тем, что стал отдельным. Смирились все. Нет, можно было верить в то, что всё по-прежнему, можно было утешать себя встречами и долгими разговорами поверх стопок, дружбой, сохранённой и прошедшей проверку. Но всё равно — это было не то.
Они даже не поняли — что именно не то. Не успели. Потому что началась война.
Война, в которой нет места пониманию того, что твоя храбрость держалась за счёт других. Война не спрашивает — умеешь ли ты рисковать собой. Она требует этого риска. Только вот требует слишком сволочными способами. Подкидывая тебе трупы друзей и детей. Подбрасывая и наблюдая за тем, как ты стараешься заглушить крик при виде безвольного тельца, обмякшего в кресле, словно тряпичная кукла. Смеясь над твоими попытками перевернуть опрокинувшуюся игрушечную чашечку, выскользнувшую из маленькой ладошки. Хохоча в голос над твоим сведённым судорогой лицом, над побледневшими пальцами, над сорванным голосом, над хрипами из горла. Война ждёт того, что ты привыкнешь к вот таким находкам в детских комнатах, привыкнешь, потому что другого выхода у тебя нет.
И война очень удивляется, когда вслед за каждым подарком, оставленным ею, ты посылаешь в её адрес не благодарности, а проклятия. Недоумевает над твоими слезами, ждёт, что ты одумаешься. Каждый раз ждёт — протягивая тебе мёртвые ручки, покрытые синими паутинками воспалённых венок. Маленькие, мёртвые ручки, ещё мгновение назад сжимавшие крохотную чашечку из розового пластика…
Люпин благодарил небеса за то, что провидение не позволило ему связать себя с кем-то узами брака. Понимание того, что после его смерти могли бы хоронить его детей, зазубренным лезвием вгрызалось в мозг так же часто, как и видения с гробами друзей. И Рем знал, что ничего ужаснее этих видений и мыслей быть не может.
— Странно, — Люпин согласно кивает, так и не отводя взгляда от кольца. Почему-то этот ободок кажется ему сейчас одним из самых чудесных образов, пробивающихся сквозь боль к мозгу. Воплощением избавления от одиночества. Продолжением попыток, что они предпринимали на шестом курсе. Спасая друг друга и вытаскивая из сердец колючки. Вытаскивая руками и губами.
Люпин прикрывает глаза, чётко видя на внутренней стороне век небольшую каморку для мётел. Чёрт, как их заносило в подобные места? Как он вообще умудрялись находить эти закутки? Эрис смеялась и говорила, что у него нюх на мини-Выручай комнаты. А Рем только лишь довольно усмехался, расстёгивая пуговицы на её рубашке.
Проходящая мимо их столика официантка отвлекает едва различимым запахом ванили, ударившим в ноздри. Встрепенувшийся внутри Люпина зверь недовольно урчит, ожидая своего часа, и вновь сворачивается клубком. Полнолуние выпустит ярость.
Что-то хочется сказать ещё, но не получается — вдох застревает меж сведённых зубов. Прощаться с ушедшими всегда невозможно. А помнить их такими, какими они были — невыносимо.
Теперь и она. Доркас. Сколько ещё имён будет обозначено вот так? Не мимоходом, но с занесением в список тех, кто умер ни за что. За разумное доказывание того, что идеи Волдеморта — параноидальный бред изувеченной психики. Бред, сумевший воплотиться и превратившийся в чуму. Бред, который стал слишком дорог. Бред, который невозможно остановить. Сколько ещё? Вот таких — как Доркас?
Свет кафе неуместно ярко отражается на бриллиантике в колечке. Ремус вновь ловит себя на мысли о том, что он не хочет спрашивать Эрис о её замужестве. Хотя разве вопрос что-то изменит?
— Давно? — отцепив пальцы от кружки, Люпин ведёт рукой, указывая на золотой ободок.
Эрис смотрит на кольцо и её губы трогает призрак улыбки.
— Два месяца. Странно получилось. Портишед настоял, а я почему-то согласилась.
Если долго сжимать зубами губу, то в конце концов перестанешь чувствовать боль. Равно как и ощущать привкус железа во рту. Только вот понимаешь, что если отпустишь — сразу же нахлынет. Волной, заставляющей скулить в бессильной ярости. Кровью, заполняющей глотку.
Всё, что остаётся — это вцепиться клыками в плоть и молчать, потому что другого — не дано. Особенно тогда, когда знаешь, что другие следуют твоему примеру.
Ремус не считал себя героем. Даже храбрецом не считал — куда там, с его кучей потаённых комплексов, пробудившихся почти сразу после того, как за оборотнем захлопнулись двери Большого зала после выпускного. Вся его храбрость в школе была разделена на четыре и сдобрена понтом друзей. После того, как мародёры перестали существовать как единый организм, находящийся во взаимодействии двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю, этот понт высох. Как клей, скрепляющий детальки паззла. Одно движение — и головоломка рассыплется на составляющие, более простые, чем были до того, как раскрошились. Одно всегда сильнее отдельного.
Ремус смирился с тем, что стал отдельным. Смирились все. Нет, можно было верить в то, что всё по-прежнему, можно было утешать себя встречами и долгими разговорами поверх стопок, дружбой, сохранённой и прошедшей проверку. Но всё равно — это было не то.
Они даже не поняли — что именно не то. Не успели. Потому что началась война.
Война, в которой нет места пониманию того, что твоя храбрость держалась за счёт других. Война не спрашивает — умеешь ли ты рисковать собой. Она требует этого риска. Только вот требует слишком сволочными способами. Подкидывая тебе трупы друзей и детей. Подбрасывая и наблюдая за тем, как ты стараешься заглушить крик при виде безвольного тельца, обмякшего в кресле, словно тряпичная кукла. Смеясь над твоими попытками перевернуть опрокинувшуюся игрушечную чашечку, выскользнувшую из маленькой ладошки. Хохоча в голос над твоим сведённым судорогой лицом, над побледневшими пальцами, над сорванным голосом, над хрипами из горла. Война ждёт того, что ты привыкнешь к вот таким находкам в детских комнатах, привыкнешь, потому что другого выхода у тебя нет.
И война очень удивляется, когда вслед за каждым подарком, оставленным ею, ты посылаешь в её адрес не благодарности, а проклятия. Недоумевает над твоими слезами, ждёт, что ты одумаешься. Каждый раз ждёт — протягивая тебе мёртвые ручки, покрытые синими паутинками воспалённых венок. Маленькие, мёртвые ручки, ещё мгновение назад сжимавшие крохотную чашечку из розового пластика…
Люпин благодарил небеса за то, что провидение не позволило ему связать себя с кем-то узами брака. Понимание того, что после его смерти могли бы хоронить его детей, зазубренным лезвием вгрызалось в мозг так же часто, как и видения с гробами друзей. И Рем знал, что ничего ужаснее этих видений и мыслей быть не может.
— Странно, — Люпин согласно кивает, так и не отводя взгляда от кольца. Почему-то этот ободок кажется ему сейчас одним из самых чудесных образов, пробивающихся сквозь боль к мозгу. Воплощением избавления от одиночества. Продолжением попыток, что они предпринимали на шестом курсе. Спасая друг друга и вытаскивая из сердец колючки. Вытаскивая руками и губами.
Люпин прикрывает глаза, чётко видя на внутренней стороне век небольшую каморку для мётел. Чёрт, как их заносило в подобные места? Как он вообще умудрялись находить эти закутки? Эрис смеялась и говорила, что у него нюх на мини-Выручай комнаты. А Рем только лишь довольно усмехался, расстёгивая пуговицы на её рубашке.
Проходящая мимо их столика официантка отвлекает едва различимым запахом ванили, ударившим в ноздри. Встрепенувшийся внутри Люпина зверь недовольно урчит, ожидая своего часа, и вновь сворачивается клубком. Полнолуние выпустит ярость.
Страница 5 из 10
