Фандом: Гарри Поттер. Ночью ветры зовут. Ночью страшно спать. Ночью авроры выходят на облаву. Ночью волки воют на Луну.Ночью в кафе рядом с отделом Магической почты можно встретить припозднившихся. Или тех, кто не может встать с места и уйти самостоятельно.
Добавить в моё избранное
34 мин, 52 сек 16751
И первое, что он сделал после того, как вернулся из школы — съехал от родителей. Да, Джон был первоклассным магом, знатоком магических существ, имеющим представление о том, что делать с взбесившимся оборотнем… Однако сам оборотень понятия не имел, что делать ему под одной крышей с людьми, которые были слишком близкими для того, чтобы позволить себе сорваться на них.
А потом пришло осознание, что это решение было верным. Что хотя бы так Рем оградил семью. Не только от себя, но и от тех, кто поверг магический мир в ужас.
Тонкие стены нового дома не глушили вой и рык. Необходимость в звукоизоляции появилась сразу. Тёмный подвал превратился в камеру для зверя. Вновь камера. Теперь стаи не было, и решётки вернулись. И боль вернулась — скручивающая узлом позвоночник и раздирающая мозг на лоскутья. Однако Люпин воспринимал её как плату за закончившееся счастье.
Но платить жизнями друзей за прошлый мир даже чудовище не хотело.
Глубокие полосы на дереве, рваные ошмётки обивки на столбиках. Рычащий зверь бьётся в стальную, заговорённую решётку, не в силах вырваться за пределы клетки. Палочкой он воспользоваться не может, поэтому замок не поддаётся. Замок, открывающийся только снаружи. Зверь скулит и сжимается в углу дрожащим комком — он чувствует скопившуюся в воздухе смерть, пропитавшую каждую каплю влаги магического мира. Смерть и угрозу, и почему-то она пахнет как ликер с миндальными нотками. И зверю от этого жутко. Хочется дотянуться до горла того, кто вылил в мир этот страх. Алая кровь должна смыть всё без остатка. Смыть боль и отчаяние, смыть ужас и одиночество. Смыть ощущение безысходности и утолить дикую жажду. Смыть память и вытравить из неё всё, что обитает вне шкуры.
Это будет правильным. Это будет единственно правильным.
Зверь воет, запрокинув косматую голову и стараясь не сорваться в хрип.
Сидеть напротив Эрис и молчать. Тупо молчать, потому что понимаешь, что на её вопрос ответа нет. Как нас угораздило? Нас угораздило родиться в этом ублюдочном мире, который только притворялся, что плясал под нашу дудку. В этом вся причина. Видимо, те, кто уходит из него сейчас, тоже её поняли. Только вот куда они уходят?
Люпин подносит чашку к губам и делает глоток. Горячий кофе обжигает гортань, почти выдирая из лёгких кашель. Ладони дрожат и чтобы не уронить чашку, Рем спешит опустить её на стол. Полнолуние близко. Зима близко, мать её!
Раньше они ни за что бы не вели себя вот так — как чужие. Раньше они бы устроили ночной променад до обзорного колеса. Забрались бы в одну из кабинок повыше и занялись любовью. Смеясь, под низкими облаками и над крышами города. Если бы они оба были прежними, они бы не сидели здесь, в этом кафе. Они бы взялись за руки и пошли бы куда-нибудь гулять — вдоль Темзы, по темным набережным и переулкам, дошли бы до Риджентс-парка, купили бы в маггловском круглосуточном магазинчике какой-нибудь сладкий ликер. А потом, в глубине парка, была бы одна сигарета на двоих, приторно-сладкие чужие губы и быстрые, яркие брызги удовольствия — так, как они обычно делали. Ну, или бы они переместились в квартирку — неважно, в чью — и провели бы весь день в постели, вылезая только за едой или пультом от старого телевизора. Раньше. Не пройдя то, что прошли за три года. Раньше. Или в другой жизни — без войны. В жизни, где они, закончив школу, не разбрелись по отрядам сопротивления, а получили что-то большее, нежели похороны друзей. Что-то, что оставалось бы в памяти светом, а не могильными плитами.
Кофе слишком горячий — Рем сейчас это чувствует — пальцы болезненно сводит на кружке. Хотя, скорее всего, это недолгая судорога. Или холод, который наконец начинает рассасываться.
— Я слышал про Доркас, — непонимание того, зачем он сейчас произносит эти слова, догоняет уже при последнем звуке фразы. — Сегодня и услышал. Теперь и она…
Эрис вздрагивает, вертя ложечку в руках, и глядит на человека, который на шестом курсе Хогвартса стал ее величайшим спасением от удушливого тумана одиночества.
Хочется поджать губы и кивнуть в ответ на мысли, пойманные в уставшем взгляде, сказать, что и Рем сейчас вспоминает тот день, когда разорвал на Эрис блузку, а потом они шли по коридорам — Люпин зябко поводил голыми исцарапанными плечами, а Хитченс тщетно пыталась завязать совершенно громадную для нее рубашку так, чтобы она хотя бы не ползала и не болталась огромным парусом. И все ржали, отпуская ехидные шуточки, и Полная Дама отчитала их за самоуправство и легкомысленность.
— Завтра хоронить идем, — отвечает Эрис почти буднично, но голос её сух, пуст и безжизнен — словно она говорит о бумагах Долиша, а не о человеке, которого все они безумно любили. — Мы одели на нее свадебное платье. Она на тот свет уйдет красавицей, знаешь…
Если и пойду тропою смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мною.
Эрис попросила однажды, чтобы эту фразу высекли на ее собственном надгробии.
А потом пришло осознание, что это решение было верным. Что хотя бы так Рем оградил семью. Не только от себя, но и от тех, кто поверг магический мир в ужас.
Тонкие стены нового дома не глушили вой и рык. Необходимость в звукоизоляции появилась сразу. Тёмный подвал превратился в камеру для зверя. Вновь камера. Теперь стаи не было, и решётки вернулись. И боль вернулась — скручивающая узлом позвоночник и раздирающая мозг на лоскутья. Однако Люпин воспринимал её как плату за закончившееся счастье.
Но платить жизнями друзей за прошлый мир даже чудовище не хотело.
Глубокие полосы на дереве, рваные ошмётки обивки на столбиках. Рычащий зверь бьётся в стальную, заговорённую решётку, не в силах вырваться за пределы клетки. Палочкой он воспользоваться не может, поэтому замок не поддаётся. Замок, открывающийся только снаружи. Зверь скулит и сжимается в углу дрожащим комком — он чувствует скопившуюся в воздухе смерть, пропитавшую каждую каплю влаги магического мира. Смерть и угрозу, и почему-то она пахнет как ликер с миндальными нотками. И зверю от этого жутко. Хочется дотянуться до горла того, кто вылил в мир этот страх. Алая кровь должна смыть всё без остатка. Смыть боль и отчаяние, смыть ужас и одиночество. Смыть ощущение безысходности и утолить дикую жажду. Смыть память и вытравить из неё всё, что обитает вне шкуры.
Это будет правильным. Это будет единственно правильным.
Зверь воет, запрокинув косматую голову и стараясь не сорваться в хрип.
Сидеть напротив Эрис и молчать. Тупо молчать, потому что понимаешь, что на её вопрос ответа нет. Как нас угораздило? Нас угораздило родиться в этом ублюдочном мире, который только притворялся, что плясал под нашу дудку. В этом вся причина. Видимо, те, кто уходит из него сейчас, тоже её поняли. Только вот куда они уходят?
Люпин подносит чашку к губам и делает глоток. Горячий кофе обжигает гортань, почти выдирая из лёгких кашель. Ладони дрожат и чтобы не уронить чашку, Рем спешит опустить её на стол. Полнолуние близко. Зима близко, мать её!
Раньше они ни за что бы не вели себя вот так — как чужие. Раньше они бы устроили ночной променад до обзорного колеса. Забрались бы в одну из кабинок повыше и занялись любовью. Смеясь, под низкими облаками и над крышами города. Если бы они оба были прежними, они бы не сидели здесь, в этом кафе. Они бы взялись за руки и пошли бы куда-нибудь гулять — вдоль Темзы, по темным набережным и переулкам, дошли бы до Риджентс-парка, купили бы в маггловском круглосуточном магазинчике какой-нибудь сладкий ликер. А потом, в глубине парка, была бы одна сигарета на двоих, приторно-сладкие чужие губы и быстрые, яркие брызги удовольствия — так, как они обычно делали. Ну, или бы они переместились в квартирку — неважно, в чью — и провели бы весь день в постели, вылезая только за едой или пультом от старого телевизора. Раньше. Не пройдя то, что прошли за три года. Раньше. Или в другой жизни — без войны. В жизни, где они, закончив школу, не разбрелись по отрядам сопротивления, а получили что-то большее, нежели похороны друзей. Что-то, что оставалось бы в памяти светом, а не могильными плитами.
Кофе слишком горячий — Рем сейчас это чувствует — пальцы болезненно сводит на кружке. Хотя, скорее всего, это недолгая судорога. Или холод, который наконец начинает рассасываться.
— Я слышал про Доркас, — непонимание того, зачем он сейчас произносит эти слова, догоняет уже при последнем звуке фразы. — Сегодня и услышал. Теперь и она…
Эрис вздрагивает, вертя ложечку в руках, и глядит на человека, который на шестом курсе Хогвартса стал ее величайшим спасением от удушливого тумана одиночества.
Хочется поджать губы и кивнуть в ответ на мысли, пойманные в уставшем взгляде, сказать, что и Рем сейчас вспоминает тот день, когда разорвал на Эрис блузку, а потом они шли по коридорам — Люпин зябко поводил голыми исцарапанными плечами, а Хитченс тщетно пыталась завязать совершенно громадную для нее рубашку так, чтобы она хотя бы не ползала и не болталась огромным парусом. И все ржали, отпуская ехидные шуточки, и Полная Дама отчитала их за самоуправство и легкомысленность.
— Завтра хоронить идем, — отвечает Эрис почти буднично, но голос её сух, пуст и безжизнен — словно она говорит о бумагах Долиша, а не о человеке, которого все они безумно любили. — Мы одели на нее свадебное платье. Она на тот свет уйдет красавицей, знаешь…
Если и пойду тропою смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мною.
Эрис попросила однажды, чтобы эту фразу высекли на ее собственном надгробии.
Страница 4 из 10
