Фандом: Гарри Поттер. Ночью ветры зовут. Ночью страшно спать. Ночью авроры выходят на облаву. Ночью волки воют на Луну.Ночью в кафе рядом с отделом Магической почты можно встретить припозднившихся. Или тех, кто не может встать с места и уйти самостоятельно.
Добавить в моё избранное
34 мин, 52 сек 16750
Третьего не дано. Да и не может быть этого третьего.
Вычёркивать из памяти улыбки тех, кто уже больше не улыбнётся, пусть даже через силу? Наверное, это одна из самых искусных пыток, придуманных войной — освобождать друг за другом ячейки, вышвыривая из них тех, кто эти ниши занимал. Занимал многие годы до всего происходящего сейчас. Ремус этой пытке уже один раз поддался — практически сложил руки. Практически не выпускал из ладоней бутылку с огневиски, запивая воспоминания о Боунсе. Старался залить алкоголем блеск его мёртвых глаз как можно быстрее. Проклинал себя за это, но не мог остановиться. До тех пор, пока его, словно щенка, не встряхнул за шиворот Шизоглаз, выбивший дверь здоровой ногой и матерившийся так, как Рем до этого ещё не слышал. Может быть, именно тогда Люпин и перестал считать тех, кто ушёл, и начал сражаться за тех, кто остался?
Эрис молчит, всё так же покручивая ободок кольца на пальце. Кольца?
— Привет, — более глупой фразы Ремус выдать не может. В горле словно комок встаёт от ещё одного взгляда на плечи девушки перед ним. Встаёт, раздирая колючими шипами и гортань, и носоглотку. Хотя, носоглотку раздирает не только комок — всё-таки от запаха еды мутить не перестало. Обычное дело перед полнолунием, Люпин привык.
Всё-таки она поднимает глаза на его лицо.
Ремус пробует улыбнуться. Выходит даже более удачно, чем он рассчитывает — сведённые судорогой губы почти не дрожат.
— Припозднилась? — от звуков собственного голоса хочется поморщиться. Что Люпин сейчас старается сделать? Сам-то знает? Наверное, нет. Может быть, лучшим вариантом было бы вовсе не подходить, едва только приметив в глубине кафе знакомую фигуру? Может быть…
Слишком много появилось в жизни этого грёбаного «может быть». Может быть, то, может быть, это… Блядь! Да, может быть, если бы каблук Доркас Медоуз застрял в плитке Аврората неделей раньше — она сейчас была бы жива?
Рем чувствует, как пульс бьётся в висках, и старается дышать ровнее. Сидящая напротив него девушка не должна заметить его хренового состояния. По крайней мере, Люпину очень этого хочется. Но в сказки Ремус перестал верить ещё в далёком детстве, поэтому тешить себя надеждой на то, что взгляд Эрис пропустит дрожащие ладони, было бы как минимум наивно.
Хочется спросить, что она тут делает, как она всё это время, держится ли? Только вот не спросишь. Ни за что не спросишь — и так всё видно. Что тут забыла? Аврорат рядом — возвращалась. Домой или из дома — другой вопрос, но совершенно неважный. Как она? Так же, как и все — на грани. Либо психует, либо методично изничтожает в себе любые эмоции, стараясь найти хоть что-то, ради чего стоит открывать глаза каждое утро. Держится ли? Если бы не держалась — не сидела бы сейчас здесь. Даже бесцельно наблюдая за хлопьями пены в стаканчике с практически остывшим кофе. Кофе.
Подошедшая официантка ставит перед Ремом чашку, даже не уточняя заказа — слишком часто Люпин заходит сюда. Уже привыкла. Двойной чёрный — всё так, как нужно.
Теперь хотя бы руки есть чем занять — греть их о чашку намного легче, чем стараться унять дрожь. И всё-таки ещё раз взглянуть на кольцо с бриллиантиком, довольно нелепо смотрящееся на фоне бинтов.
Эрис всё-таки поднимает глаза и замирает, словно не верит самой себе в первое мгновение. Словно бы пытается убедиться — что не показалось. Что это — он. Изменившийся, с сединой в волосах, с залегшими под глазами мертвецкими тенями.
Четыре дня до полнолуния.
В голове мелькают смутные, сдавленные образы, отражающиеся у Эрис в глазах. Вот она списывает у Ремуса трансфигурацию. Вот ругается с ним, а вот она затащила его в заброшенный класс, и отголоски старого, острого удовольствия проскакивают в сознании как кусок мокрого мыла.
— Привет, — шёпот Эрис перебивает воспоминания — хриплый, дрожащий шёпот. Рем с натяжкой улыбается, понимая, что выглядит ещё глупее, чем раньше.
— Ты похож на мумию, — сипло замечает Хитченс и лезет за сигаретой в карман. — Как тебя угораздило? Как нас угораздило?
В нём что-то ломается. Каждый раз. Каждое полнолуние. Кости, суставы, сухожилия. То, что, в принципе, и сломать-то невозможно. Но Ремус чувствует. При каждой трансформации — чувствует. До синих вспышек боли перед глазами, до прокушенных губ. Страшно терять контроль над собственным разумом. Ожидать этой потери ещё страшнее. Знать, что не сможешь помешать ничем, что всё равно скорчишься на грязном полу вздрагивающим эмбрионом для того, чтобы распрямиться уже опасным чудовищем… Это знание теперь даётся вдвойне тяжелее. Ведь чудовище сорвалось с поводка. Точнее, поводок перестал существовать.
Сдерживающая сила в лице Джеймса, Сириуса и Питера пропала. Забота о ком-то, кто был рядом, исчезла. Необходимость помнить о своей человеческой половине растворилась, уступая место ярости. Однако Ремус слишком привык к контролю.
Вычёркивать из памяти улыбки тех, кто уже больше не улыбнётся, пусть даже через силу? Наверное, это одна из самых искусных пыток, придуманных войной — освобождать друг за другом ячейки, вышвыривая из них тех, кто эти ниши занимал. Занимал многие годы до всего происходящего сейчас. Ремус этой пытке уже один раз поддался — практически сложил руки. Практически не выпускал из ладоней бутылку с огневиски, запивая воспоминания о Боунсе. Старался залить алкоголем блеск его мёртвых глаз как можно быстрее. Проклинал себя за это, но не мог остановиться. До тех пор, пока его, словно щенка, не встряхнул за шиворот Шизоглаз, выбивший дверь здоровой ногой и матерившийся так, как Рем до этого ещё не слышал. Может быть, именно тогда Люпин и перестал считать тех, кто ушёл, и начал сражаться за тех, кто остался?
Эрис молчит, всё так же покручивая ободок кольца на пальце. Кольца?
— Привет, — более глупой фразы Ремус выдать не может. В горле словно комок встаёт от ещё одного взгляда на плечи девушки перед ним. Встаёт, раздирая колючими шипами и гортань, и носоглотку. Хотя, носоглотку раздирает не только комок — всё-таки от запаха еды мутить не перестало. Обычное дело перед полнолунием, Люпин привык.
Всё-таки она поднимает глаза на его лицо.
Ремус пробует улыбнуться. Выходит даже более удачно, чем он рассчитывает — сведённые судорогой губы почти не дрожат.
— Припозднилась? — от звуков собственного голоса хочется поморщиться. Что Люпин сейчас старается сделать? Сам-то знает? Наверное, нет. Может быть, лучшим вариантом было бы вовсе не подходить, едва только приметив в глубине кафе знакомую фигуру? Может быть…
Слишком много появилось в жизни этого грёбаного «может быть». Может быть, то, может быть, это… Блядь! Да, может быть, если бы каблук Доркас Медоуз застрял в плитке Аврората неделей раньше — она сейчас была бы жива?
Рем чувствует, как пульс бьётся в висках, и старается дышать ровнее. Сидящая напротив него девушка не должна заметить его хренового состояния. По крайней мере, Люпину очень этого хочется. Но в сказки Ремус перестал верить ещё в далёком детстве, поэтому тешить себя надеждой на то, что взгляд Эрис пропустит дрожащие ладони, было бы как минимум наивно.
Хочется спросить, что она тут делает, как она всё это время, держится ли? Только вот не спросишь. Ни за что не спросишь — и так всё видно. Что тут забыла? Аврорат рядом — возвращалась. Домой или из дома — другой вопрос, но совершенно неважный. Как она? Так же, как и все — на грани. Либо психует, либо методично изничтожает в себе любые эмоции, стараясь найти хоть что-то, ради чего стоит открывать глаза каждое утро. Держится ли? Если бы не держалась — не сидела бы сейчас здесь. Даже бесцельно наблюдая за хлопьями пены в стаканчике с практически остывшим кофе. Кофе.
Подошедшая официантка ставит перед Ремом чашку, даже не уточняя заказа — слишком часто Люпин заходит сюда. Уже привыкла. Двойной чёрный — всё так, как нужно.
Теперь хотя бы руки есть чем занять — греть их о чашку намного легче, чем стараться унять дрожь. И всё-таки ещё раз взглянуть на кольцо с бриллиантиком, довольно нелепо смотрящееся на фоне бинтов.
Эрис всё-таки поднимает глаза и замирает, словно не верит самой себе в первое мгновение. Словно бы пытается убедиться — что не показалось. Что это — он. Изменившийся, с сединой в волосах, с залегшими под глазами мертвецкими тенями.
Четыре дня до полнолуния.
В голове мелькают смутные, сдавленные образы, отражающиеся у Эрис в глазах. Вот она списывает у Ремуса трансфигурацию. Вот ругается с ним, а вот она затащила его в заброшенный класс, и отголоски старого, острого удовольствия проскакивают в сознании как кусок мокрого мыла.
— Привет, — шёпот Эрис перебивает воспоминания — хриплый, дрожащий шёпот. Рем с натяжкой улыбается, понимая, что выглядит ещё глупее, чем раньше.
— Ты похож на мумию, — сипло замечает Хитченс и лезет за сигаретой в карман. — Как тебя угораздило? Как нас угораздило?
В нём что-то ломается. Каждый раз. Каждое полнолуние. Кости, суставы, сухожилия. То, что, в принципе, и сломать-то невозможно. Но Ремус чувствует. При каждой трансформации — чувствует. До синих вспышек боли перед глазами, до прокушенных губ. Страшно терять контроль над собственным разумом. Ожидать этой потери ещё страшнее. Знать, что не сможешь помешать ничем, что всё равно скорчишься на грязном полу вздрагивающим эмбрионом для того, чтобы распрямиться уже опасным чудовищем… Это знание теперь даётся вдвойне тяжелее. Ведь чудовище сорвалось с поводка. Точнее, поводок перестал существовать.
Сдерживающая сила в лице Джеймса, Сириуса и Питера пропала. Забота о ком-то, кто был рядом, исчезла. Необходимость помнить о своей человеческой половине растворилась, уступая место ярости. Однако Ремус слишком привык к контролю.
Страница 3 из 10
