Фандом: Гарри Поттер. Ночью ветры зовут. Ночью страшно спать. Ночью авроры выходят на облаву. Ночью волки воют на Луну.Ночью в кафе рядом с отделом Магической почты можно встретить припозднившихся. Или тех, кто не может встать с места и уйти самостоятельно.
Добавить в моё избранное
34 мин, 52 сек 16744
Порция крепкого кофе должна помочь и не дать сну подкатиться слишком рано. Кошмарам на сегодняшнюю ночь можно будет взять выходной.
Толкнув створку, Люпин входит в тёплый зал. Запах свежего пирога вызывает приступ тошноты, но Рем всё же закрывает за собой дверь. И оглядывается в поисках места, чтобы сесть.
Удивление выгибает сведённые брови.
Она сидит за дальним столиком. Слишком худая, с чересчур короткими волосами и перебинтованными руками. Не такая, какой он помнит её в школе. И даже не такая, с какой он виделся полгода назад.
Ремус неуверенно подходит к столу и теперь может разглядеть выпирающие ключицы, проступающие под курткой. Эрис, кажется, даже не замечает приблизившегося мужчину.
— Здесь свободно? — попытавшись улыбнуться, спрашивает Рем, готовясь увидеть глаза, бывшие темнее, чем он помнит.
Но не видит — Эрис Хитченс не может поднять голову, погруженная в собственные мысли. Только крутит кольцо на безымянном пальце правой руки.
— Садитесь. Садитесь, место свободно.
И молчит.
Говорят, что кровь людская не водица — это то, что определяет, соединяет и становится нашим проклятьем. Кто из великих и когда сказал эту фразу? Кто запечатлел ее на бумаге, чтобы неблагодарные потомки поняли, что все великие истины были открыты задолго до их рождения? Кто нашел ее и принял за аксиому? Кто развязал эту войну, в которой кровь — единственный показатель твоей собственной ценности в этом мире?
Кто может ответить на все эти вопросы?
Есть в мире вещи, которых нам не дано понять, например, магия, смерть, судьба. Эти вещи слишком причудливо переплелись в наших душах. а теперь выжигают их насквозь, прошивая огнем, оставляя за собой пепелища и ураганы. Столько слов уже сказано за эти три года, и Скитер исписала огромное количество пергамента. И сейчас, скорее всего, грызет свое перо, пытаясь придумать заголовок потрагичнее. Мол, что умерла выдающаяся работница Министерства, мисс Доркас Мэдоуз, двадцати лет от роду. Сухая, скупая заметка — Рита уж постарается сделать ее таковой, потому что ей за это платят, а не за ненужные эмоции в тексте. А ведь никто не поймет, кем и чем была Дора для своих друзей и близких. и, что самое-то обидное, никому это не будет нужно. И сейчас перед ним сидела девушка, которая как раз эту значимость Доры для всех понимала. Люпин вдруг почему-то вспомнил, как она прощалась со своим приятелем после собрания.
— Я приду поздно, не жди меня, — сказал тогда Тариус.
— Я буду сразу после тебя, не волнуйся, — ответила ему Эрис. Сразу же появилось ощущение, что они теперь всегда так говорят друг другу — словно бы готовят друг друга к тому, что в один день кто-то из них уйдет и больше не вернется живым. Мир, конечно, от этого не рухнет, и пирамиды Хеопса так и будут стоять целыми…
Но разве можно сравнить ценность пирамид и ценность одной-единственной человеческой жизни?
Странно. Смотреть на неё сверху вниз и понимать, что она не поднимет голову, сколько бы ты ни ждал… Просто будет вот так и дальше — прожигать взглядом собственные ладони, потому что ничто другое сейчас её не интересует. Если развернуться и уйти — она даже не заметит. Потому что не до этого. Потому что сейчас — что-то глубже, чем практически забытый голос около неё.
Люпин не может заставить себя отвести взгляда от повязок на руках. Что там? Раны? Царапины? Заживающие шрамы? Когда она их получила и где? Хотя, где — это смешной вопрос. Очень смешной для Эрис. Хитченс не та, кто будет сидеть в окопах, когда другие срываются с баррикад. Вот и сунулась, наверное.
Полгода не виделись? Это не срок. Это не неизвестность, которая накрывает, когда понимаешь, что абсолютно ничего не знаешь о ком-то, кто раньше был дорог. Хотя, почему раньше — и сейчас тоже. Просто цена стала намного выше. Цена всех, кто сейчас дышал. Ещё дышал.
Несмотря на то, что они каждый день ходят по одним и тем же коридорам Аврората, Эрис и Ремус не встречаются. Не пересекаются больше, чем на пару мгновений. Да и то — эти мгновения практически сразу стираются из памяти. Она не умеет не спешить, он не умеет не выныривать из мыслей. Они стали такими, какими были всегда — одинокими. Не прячущимися больше за масками напускной причастности к кому-то.
Рем скользит по коротким волосам ничего не выражающим взглядом. А ведь, наверное, должен чувствовать хоть что-то. Хоть что-то от факта встречи, что ли. Хотя, нет. Что-то он чувствует. Единственное, что пробивается сейчас сквозь холод.
Жива. Хотя бы жива, несмотря на то, что выглядит паршивее некуда. Впрочем, что сейчас не паршивое?
Каждое утро Люпин просыпается с ожиданием — кто на этот раз? Каждый вечер закрывает глаза с мыслью о тех, кто не ушёл сегодня. О тех, кто ушёл, Рем старается не думать, потому что знает: стоит только позволить скорби затопить разум — и всё, срыв. Или в запой, или в клинику.
Толкнув створку, Люпин входит в тёплый зал. Запах свежего пирога вызывает приступ тошноты, но Рем всё же закрывает за собой дверь. И оглядывается в поисках места, чтобы сесть.
Удивление выгибает сведённые брови.
Она сидит за дальним столиком. Слишком худая, с чересчур короткими волосами и перебинтованными руками. Не такая, какой он помнит её в школе. И даже не такая, с какой он виделся полгода назад.
Ремус неуверенно подходит к столу и теперь может разглядеть выпирающие ключицы, проступающие под курткой. Эрис, кажется, даже не замечает приблизившегося мужчину.
— Здесь свободно? — попытавшись улыбнуться, спрашивает Рем, готовясь увидеть глаза, бывшие темнее, чем он помнит.
Но не видит — Эрис Хитченс не может поднять голову, погруженная в собственные мысли. Только крутит кольцо на безымянном пальце правой руки.
— Садитесь. Садитесь, место свободно.
И молчит.
Говорят, что кровь людская не водица — это то, что определяет, соединяет и становится нашим проклятьем. Кто из великих и когда сказал эту фразу? Кто запечатлел ее на бумаге, чтобы неблагодарные потомки поняли, что все великие истины были открыты задолго до их рождения? Кто нашел ее и принял за аксиому? Кто развязал эту войну, в которой кровь — единственный показатель твоей собственной ценности в этом мире?
Кто может ответить на все эти вопросы?
Есть в мире вещи, которых нам не дано понять, например, магия, смерть, судьба. Эти вещи слишком причудливо переплелись в наших душах. а теперь выжигают их насквозь, прошивая огнем, оставляя за собой пепелища и ураганы. Столько слов уже сказано за эти три года, и Скитер исписала огромное количество пергамента. И сейчас, скорее всего, грызет свое перо, пытаясь придумать заголовок потрагичнее. Мол, что умерла выдающаяся работница Министерства, мисс Доркас Мэдоуз, двадцати лет от роду. Сухая, скупая заметка — Рита уж постарается сделать ее таковой, потому что ей за это платят, а не за ненужные эмоции в тексте. А ведь никто не поймет, кем и чем была Дора для своих друзей и близких. и, что самое-то обидное, никому это не будет нужно. И сейчас перед ним сидела девушка, которая как раз эту значимость Доры для всех понимала. Люпин вдруг почему-то вспомнил, как она прощалась со своим приятелем после собрания.
— Я приду поздно, не жди меня, — сказал тогда Тариус.
— Я буду сразу после тебя, не волнуйся, — ответила ему Эрис. Сразу же появилось ощущение, что они теперь всегда так говорят друг другу — словно бы готовят друг друга к тому, что в один день кто-то из них уйдет и больше не вернется живым. Мир, конечно, от этого не рухнет, и пирамиды Хеопса так и будут стоять целыми…
Но разве можно сравнить ценность пирамид и ценность одной-единственной человеческой жизни?
Странно. Смотреть на неё сверху вниз и понимать, что она не поднимет голову, сколько бы ты ни ждал… Просто будет вот так и дальше — прожигать взглядом собственные ладони, потому что ничто другое сейчас её не интересует. Если развернуться и уйти — она даже не заметит. Потому что не до этого. Потому что сейчас — что-то глубже, чем практически забытый голос около неё.
Люпин не может заставить себя отвести взгляда от повязок на руках. Что там? Раны? Царапины? Заживающие шрамы? Когда она их получила и где? Хотя, где — это смешной вопрос. Очень смешной для Эрис. Хитченс не та, кто будет сидеть в окопах, когда другие срываются с баррикад. Вот и сунулась, наверное.
Полгода не виделись? Это не срок. Это не неизвестность, которая накрывает, когда понимаешь, что абсолютно ничего не знаешь о ком-то, кто раньше был дорог. Хотя, почему раньше — и сейчас тоже. Просто цена стала намного выше. Цена всех, кто сейчас дышал. Ещё дышал.
Несмотря на то, что они каждый день ходят по одним и тем же коридорам Аврората, Эрис и Ремус не встречаются. Не пересекаются больше, чем на пару мгновений. Да и то — эти мгновения практически сразу стираются из памяти. Она не умеет не спешить, он не умеет не выныривать из мыслей. Они стали такими, какими были всегда — одинокими. Не прячущимися больше за масками напускной причастности к кому-то.
Рем скользит по коротким волосам ничего не выражающим взглядом. А ведь, наверное, должен чувствовать хоть что-то. Хоть что-то от факта встречи, что ли. Хотя, нет. Что-то он чувствует. Единственное, что пробивается сейчас сквозь холод.
Жива. Хотя бы жива, несмотря на то, что выглядит паршивее некуда. Впрочем, что сейчас не паршивое?
Каждое утро Люпин просыпается с ожиданием — кто на этот раз? Каждый вечер закрывает глаза с мыслью о тех, кто не ушёл сегодня. О тех, кто ушёл, Рем старается не думать, потому что знает: стоит только позволить скорби затопить разум — и всё, срыв. Или в запой, или в клинику.
Страница 2 из 10
