Фандом: Гарри Поттер. Ночью ветры зовут. Ночью страшно спать. Ночью авроры выходят на облаву. Ночью волки воют на Луну.Ночью в кафе рядом с отделом Магической почты можно встретить припозднившихся. Или тех, кто не может встать с места и уйти самостоятельно.
Добавить в моё избранное
34 мин, 52 сек 16755
Однако даже после отповеди Аластора Люпин чувствовал на себе косые взгляды. Или ему казалось, что он чувствует. В комплекте с презрением шла паранойя. Ремус старался не думать о том, что ещё подарит ему реальность, развернувшаяся между воронок от взрывов. Старался не думать, приходя на дежурство и сжимая палочку под пиджаком.
Лампа мигает над головой, отбрасывая на измождённое лицо Эрис новые синяки. Словно этих мало. Словно теней под глазами недостаточно — свет старается сделать их ещё чётче, словно завершающий мазок кладёт. Сигарета тлеет в пепельнице, и Рем даже сам не может вспомнить того, как он закурил.
А ведь это Хитченс его подбила. Даже не подбила — протянула с совершенно невинной ухмылкой тонкую папиросу. Сделала то, что не удалось ни Сириусу, ни Джеймсу. Там, в 1977-ом, таком далёком 1977-ом. После выпускного на шестом курсе. После долгого перелёта под ночными тучами из Кардифа в Хитвилд. Где-то над Солсбери шла гроза. И Эрис потом стряхивала со своего лица капли, падающие с волос Рема. И её руки были такие тёплые.
Не такие, как сейчас.
Золотой ободок врезается в кожу, оставляя на ладони белёсый след. Шёпот Эрис раздаётся набатом среди мечущихся воспоминаний, взгляд пробирается сквозь сонм непрошеных мыслей. И остаётся там — где есть место только вот для такого взгляда — намного глубже, чем под сердцем, намного дальше, чем внутри.
Почти не нужно движений, чтобы перебраться на стул около неё, а не напротив. Почти не нужно отпускать рук, чтобы позволить её ладоням вновь задрожать. Почти не нужно отпускать взгляд, чтобы снова оставить её наедине со своими демонами. Ремус не умеет думать не так, когда рядом с ним Хитченс. Словно бы половинка чего-то целого вновь соприкасается со своей частью. Сбираясь в единое.
Люпин прикрывает глаза, обнимая хрупкие плечи. Раньше это было бы совершенно другое объятие, не такое вот — пронизанное желанием согреть, оградить. Порывистое, резкое, но привычное. Уже секунду как привычное.
Эрис дрожит, и Рем чувствует слёзы в этой дрожи. Слёзы, которые не выплаканы и останутся таковыми — нельзя. Нельзя вот здесь — над треснувшей чашкой с рассыпающимися хлопьями молочной пены. Под мигающей лампой, под ложащимися синяками тенями. Просто — нельзя. До той поры, пока не окажешься хоть в каком-то подобии безопасности. Вряд ли объятия оборотня станут таким местом, но…
— Глупый, — согласно кивает Ремус, поглаживая Хитченс по коротким волосам. Он знает, что она сильнее всех, что она — не умеет проигрывать, но сейчас проигрыш слишком близок. — И ты — глупая. Все мы глупые. И всё — глупо. Нет ничего, кроме вот этого кафе, кроме вот этого стола и кроме вот этого грёбаного запаха ванильных сливок. И любить собственное сердце не получится. И я знаю, что иначе у нас с тобой никак. Не было и не будет. Что по-другому и не может быть, что мы всегда будем делать друг другу больно для того, чтобы почувствовать — мы пока ещё живы, хоть и не можем остаться жить. Ты ведь знаешь. И я знаю. Глупая…
Её губы обветренные и искусанные. А его дыхание хриплое и горячее. И поцелуй лишён эротизма. Только естественность. Одно целое не может любить себя же. Сердце не может любить свою часть.
И Рему совершенно плевать, как это выглядит со стороны: рыдающая Эрис, цепляющаяся за человека, который за короткое время стал куском ее собственного сердца. Это не похвальба, уж она-то знает. Точно знает, Рем в этом уверен. Она его всего знает — вплоть до того, что у него родинка прямо рядом с сердцем и еще кое-где, она знает, на каком боку спит он и как он хмурится во сне, вздыхая и бормоча что-то маловразумительное. Знает, какими жестокими могут быть его пальцы, и какой у него потрясающий взгляд. Все знает. Рем мог бы стать любовью всей ее жизни — и не стал. Они не закрывали свои сердца друг от друга, они, наоборот, стремились влюбиться — и вместо этого переплелись так, что это стало сильнее, чем смерть, выше любых чувств. По сути, будучи вместе, они просто спасали друг друга от одиночества, которое стало их постоянным состоянием, начиная с конца пятого курса — одиночества, от которого легко было сойти с ума — и ни о какой любви даже речи не шло, ее не было никогда и, скорее всего, не будет. Слишком много пролегло между ними и переплелось. Слишком много — сломалось.
Рем знает, что Эрис хорошо помнит все те вещи, что они вытворяли. Как она летала за ним к окнам мужской спальни, и Ремус долго хохотал, что теперь дама подвозит кавалера. Как они, пьяные в хлам, горланили в два голоса «Hellogoodbye» с крыши Астрономической башни, подразумевая, конечно же, Лили и Джеймса, и как голос, подозрительно похожий на Блэковский, орал им:«Заткнитесь! Ооо, заткнитесь, сукины дети! Боги, как же я сладко спал!», а они ржали над этим так, что чуть не свалились с этой самой крыши. Как он летел к ней через всю Англию и попал под грозу, а она чуть не утопила его в ванной старого дома Хитченсов и влила в несчастного котел перцового зелья.
Лампа мигает над головой, отбрасывая на измождённое лицо Эрис новые синяки. Словно этих мало. Словно теней под глазами недостаточно — свет старается сделать их ещё чётче, словно завершающий мазок кладёт. Сигарета тлеет в пепельнице, и Рем даже сам не может вспомнить того, как он закурил.
А ведь это Хитченс его подбила. Даже не подбила — протянула с совершенно невинной ухмылкой тонкую папиросу. Сделала то, что не удалось ни Сириусу, ни Джеймсу. Там, в 1977-ом, таком далёком 1977-ом. После выпускного на шестом курсе. После долгого перелёта под ночными тучами из Кардифа в Хитвилд. Где-то над Солсбери шла гроза. И Эрис потом стряхивала со своего лица капли, падающие с волос Рема. И её руки были такие тёплые.
Не такие, как сейчас.
Золотой ободок врезается в кожу, оставляя на ладони белёсый след. Шёпот Эрис раздаётся набатом среди мечущихся воспоминаний, взгляд пробирается сквозь сонм непрошеных мыслей. И остаётся там — где есть место только вот для такого взгляда — намного глубже, чем под сердцем, намного дальше, чем внутри.
Почти не нужно движений, чтобы перебраться на стул около неё, а не напротив. Почти не нужно отпускать рук, чтобы позволить её ладоням вновь задрожать. Почти не нужно отпускать взгляд, чтобы снова оставить её наедине со своими демонами. Ремус не умеет думать не так, когда рядом с ним Хитченс. Словно бы половинка чего-то целого вновь соприкасается со своей частью. Сбираясь в единое.
Люпин прикрывает глаза, обнимая хрупкие плечи. Раньше это было бы совершенно другое объятие, не такое вот — пронизанное желанием согреть, оградить. Порывистое, резкое, но привычное. Уже секунду как привычное.
Эрис дрожит, и Рем чувствует слёзы в этой дрожи. Слёзы, которые не выплаканы и останутся таковыми — нельзя. Нельзя вот здесь — над треснувшей чашкой с рассыпающимися хлопьями молочной пены. Под мигающей лампой, под ложащимися синяками тенями. Просто — нельзя. До той поры, пока не окажешься хоть в каком-то подобии безопасности. Вряд ли объятия оборотня станут таким местом, но…
— Глупый, — согласно кивает Ремус, поглаживая Хитченс по коротким волосам. Он знает, что она сильнее всех, что она — не умеет проигрывать, но сейчас проигрыш слишком близок. — И ты — глупая. Все мы глупые. И всё — глупо. Нет ничего, кроме вот этого кафе, кроме вот этого стола и кроме вот этого грёбаного запаха ванильных сливок. И любить собственное сердце не получится. И я знаю, что иначе у нас с тобой никак. Не было и не будет. Что по-другому и не может быть, что мы всегда будем делать друг другу больно для того, чтобы почувствовать — мы пока ещё живы, хоть и не можем остаться жить. Ты ведь знаешь. И я знаю. Глупая…
Её губы обветренные и искусанные. А его дыхание хриплое и горячее. И поцелуй лишён эротизма. Только естественность. Одно целое не может любить себя же. Сердце не может любить свою часть.
И Рему совершенно плевать, как это выглядит со стороны: рыдающая Эрис, цепляющаяся за человека, который за короткое время стал куском ее собственного сердца. Это не похвальба, уж она-то знает. Точно знает, Рем в этом уверен. Она его всего знает — вплоть до того, что у него родинка прямо рядом с сердцем и еще кое-где, она знает, на каком боку спит он и как он хмурится во сне, вздыхая и бормоча что-то маловразумительное. Знает, какими жестокими могут быть его пальцы, и какой у него потрясающий взгляд. Все знает. Рем мог бы стать любовью всей ее жизни — и не стал. Они не закрывали свои сердца друг от друга, они, наоборот, стремились влюбиться — и вместо этого переплелись так, что это стало сильнее, чем смерть, выше любых чувств. По сути, будучи вместе, они просто спасали друг друга от одиночества, которое стало их постоянным состоянием, начиная с конца пятого курса — одиночества, от которого легко было сойти с ума — и ни о какой любви даже речи не шло, ее не было никогда и, скорее всего, не будет. Слишком много пролегло между ними и переплелось. Слишком много — сломалось.
Рем знает, что Эрис хорошо помнит все те вещи, что они вытворяли. Как она летала за ним к окнам мужской спальни, и Ремус долго хохотал, что теперь дама подвозит кавалера. Как они, пьяные в хлам, горланили в два голоса «Hellogoodbye» с крыши Астрономической башни, подразумевая, конечно же, Лили и Джеймса, и как голос, подозрительно похожий на Блэковский, орал им:«Заткнитесь! Ооо, заткнитесь, сукины дети! Боги, как же я сладко спал!», а они ржали над этим так, что чуть не свалились с этой самой крыши. Как он летел к ней через всю Англию и попал под грозу, а она чуть не утопила его в ванной старого дома Хитченсов и влила в несчастного котел перцового зелья.
Страница 7 из 10
