Фандом: Гарри Поттер. Ночью ветры зовут. Ночью страшно спать. Ночью авроры выходят на облаву. Ночью волки воют на Луну.Ночью в кафе рядом с отделом Магической почты можно встретить припозднившихся. Или тех, кто не может встать с места и уйти самостоятельно.
Добавить в моё избранное
34 мин, 52 сек 16756
Как они, забившись в маггловские кварталы, курили один косяк на двоих, и как потрясающе кружилась от этого голова.
Поцелуй обжигает рот. Нет ни суховато-яростной эйфории, что предшествует возбуждению, ни каких-то других чувств. Просто нет. Этот прием Люпин называет «замолчи, пожалуйста!». И она не обижается, потому что знает и про это. Просто отвлечь ее. Заткнуть рот. Чтобы больше не плакала. И когда они, наконец, расцепляются, ее руки уже не дрожат — трясутся, причем крупно.
— Я знаю. Я знаю! — Рему не нужно никакое другое доказательство, кроме этого шёпота. — Я не умру, пока есть ты. Я буду смотреть твоими глазами, слышать твоими ушами, чувствовать то, что чувствуешь ты. Кто назвал это любовью? Это просто карма. Связь. Нас переплел кто-то. Как близнецов. Ты понимаешь меня? — слова бессвязные, тихие. — Когда-нибудь ночью декабрьские морские ветры заберут меня. Но не полностью. Ты останешься. И я останусь.
После семи лет обучения в Хогвартсе дети должны возвращаться в семьи и устраиваться на стажировки, чтобы доказать полученные знания. Дети должны набивать шишки на любовном фронте и одерживать победы в тех делах, которые помогают им становиться взрослыми. Дети должны встречать рассветы с друзьями и завязывать потасовки из-за приглянувшейся девушки. Дети должны устраивать гонки на мётлах над Темзой, лавируя между мачт чадящих сухогрузов. Дети должны прятать журналы для взрослых под матрацем и краснеть, когда матери находят их, заявляя, что уже достаточно взрослые для подобного чтения. Дети должны брать от жизни всё, до чего смогут дотянуться, и ставить для себя недостижимые цели. Чтобы потом, взобравшись на вершину, сказать самим себе: «Чувак, ты крут! Ты это сделал!».
Дети не должны после школы идти на магический фронт. Не должны разбивать свои несостоявшиеся мечты о молнии, вырывающиеся из волшебных палочек. Не должны приносить в жертву свои жизни ради того, чтобы позволить кому-то сделать ещё один вздох.
Дети не должны умирать, ещё не начав жить.
Дети не должны становиться стариками за один вечер, найдя мёртвого друга в его же доме. Дети не должны седеть и закуривать, едва удерживая сигарету в трясущихся руках. Дети не должны просыпаться с криками посреди ночи, стараясь прогнать из-под век зелёные вспышки, отражающиеся в бельмах невидящих уже глаз.
Дети не должны умирать под этими вспышками.
Дети, только вчера закончившее Хогвартс.
Три года ничего не значат, когда понимаешь, что у тебя впереди ещё полно времени для того, чтобы успеть насладиться всем, что тебе предназначено.
Три года превращаются в задыхающуюся вечность, когда осознаёшь, что завтра тебя могут отпеть.
Три года ломают похлеще ежемесячного обращения — оно-то хотя бы уже знакомо и заканчивается ровно в срок, не задерживаясь ни на минуту. Оно не преподносит ничего, кроме боли, которая всё равно кончится.
А то, что приносит война, не заканчивается даже тогда, когда тебе кажется, что предел давно достигнут. Нет предела отчаянию — оно бездонно и безразмерно. Оно словно чёрная дыра — засасывает без остатка и не позволяет вырваться к оставленным за спиной звёздам. Даже обернуться не позволяет — некуда оборачиваться. Если и было что-то в прошлом — всё равно растоптано. Размолото в кровавую муку. Выброшено за борт того самого сухогруза, дрейфующего по Темзе.
Дети не должны ходить на похороны таких же детей.
А ведь они сейчас всем кажутся влюблённой парочкой. Она, прижавшаяся к его груди. Он, укрывающий её полой рубашки и обвивающий руками. Соприкасающиеся губы и переплетённые пальцы. Шёпот, срывающийся в поцелуй, и только им двоим понятные взгляды. Остывший кофе и безвкусный салат. Прошлое, волнами накатывающее на сознание и не отпускающее даже тогда, когда сталкивает в бездну беззвучных слёз.
Люпин знает, что он не позволит Эрис сейчас просто взять и отодвинуться — слишком срослись, даже до кафе срослись. Даже до выпускного — срослись. Да она и не отодвинется. Зачем, когда вот так — признаваясь такими, казалось бы, странными словами, можно рассказать почти всё, что у них есть. Всё, что правда. Всё, что составляет их.
Близнецы. Одно сердце на двоих, быть может. Намного больше, чем любовь, намного глубже, чем смерть, подающая руку этой любви. Намного отчаяннее, чем все их пике по собственным отношениям. Намного откровеннее, чем их побеги под дождём.
Там, на выпускном, они всё время держались за руки, уже полностью решив всё для себя и приняв то, кем они стали друг для друга беспрекословно. Люпин поправлял бретельку её платья и прикасался губами к плечу, пряча ехидную ухмылку, дразня Эрис. А она от души отвешивала ему подзатыльники. Они смеялись без повода, просто понимая, что в этот вечер — счастливы. Они ушли от остальных перед самым рассветом для того, чтобы свалиться на диван в общей гостиной и провалиться в сон. Даже не размыкая ладоней, устроившись на груди друг друга.
Поцелуй обжигает рот. Нет ни суховато-яростной эйфории, что предшествует возбуждению, ни каких-то других чувств. Просто нет. Этот прием Люпин называет «замолчи, пожалуйста!». И она не обижается, потому что знает и про это. Просто отвлечь ее. Заткнуть рот. Чтобы больше не плакала. И когда они, наконец, расцепляются, ее руки уже не дрожат — трясутся, причем крупно.
— Я знаю. Я знаю! — Рему не нужно никакое другое доказательство, кроме этого шёпота. — Я не умру, пока есть ты. Я буду смотреть твоими глазами, слышать твоими ушами, чувствовать то, что чувствуешь ты. Кто назвал это любовью? Это просто карма. Связь. Нас переплел кто-то. Как близнецов. Ты понимаешь меня? — слова бессвязные, тихие. — Когда-нибудь ночью декабрьские морские ветры заберут меня. Но не полностью. Ты останешься. И я останусь.
После семи лет обучения в Хогвартсе дети должны возвращаться в семьи и устраиваться на стажировки, чтобы доказать полученные знания. Дети должны набивать шишки на любовном фронте и одерживать победы в тех делах, которые помогают им становиться взрослыми. Дети должны встречать рассветы с друзьями и завязывать потасовки из-за приглянувшейся девушки. Дети должны устраивать гонки на мётлах над Темзой, лавируя между мачт чадящих сухогрузов. Дети должны прятать журналы для взрослых под матрацем и краснеть, когда матери находят их, заявляя, что уже достаточно взрослые для подобного чтения. Дети должны брать от жизни всё, до чего смогут дотянуться, и ставить для себя недостижимые цели. Чтобы потом, взобравшись на вершину, сказать самим себе: «Чувак, ты крут! Ты это сделал!».
Дети не должны после школы идти на магический фронт. Не должны разбивать свои несостоявшиеся мечты о молнии, вырывающиеся из волшебных палочек. Не должны приносить в жертву свои жизни ради того, чтобы позволить кому-то сделать ещё один вздох.
Дети не должны умирать, ещё не начав жить.
Дети не должны становиться стариками за один вечер, найдя мёртвого друга в его же доме. Дети не должны седеть и закуривать, едва удерживая сигарету в трясущихся руках. Дети не должны просыпаться с криками посреди ночи, стараясь прогнать из-под век зелёные вспышки, отражающиеся в бельмах невидящих уже глаз.
Дети не должны умирать под этими вспышками.
Дети, только вчера закончившее Хогвартс.
Три года ничего не значат, когда понимаешь, что у тебя впереди ещё полно времени для того, чтобы успеть насладиться всем, что тебе предназначено.
Три года превращаются в задыхающуюся вечность, когда осознаёшь, что завтра тебя могут отпеть.
Три года ломают похлеще ежемесячного обращения — оно-то хотя бы уже знакомо и заканчивается ровно в срок, не задерживаясь ни на минуту. Оно не преподносит ничего, кроме боли, которая всё равно кончится.
А то, что приносит война, не заканчивается даже тогда, когда тебе кажется, что предел давно достигнут. Нет предела отчаянию — оно бездонно и безразмерно. Оно словно чёрная дыра — засасывает без остатка и не позволяет вырваться к оставленным за спиной звёздам. Даже обернуться не позволяет — некуда оборачиваться. Если и было что-то в прошлом — всё равно растоптано. Размолото в кровавую муку. Выброшено за борт того самого сухогруза, дрейфующего по Темзе.
Дети не должны ходить на похороны таких же детей.
А ведь они сейчас всем кажутся влюблённой парочкой. Она, прижавшаяся к его груди. Он, укрывающий её полой рубашки и обвивающий руками. Соприкасающиеся губы и переплетённые пальцы. Шёпот, срывающийся в поцелуй, и только им двоим понятные взгляды. Остывший кофе и безвкусный салат. Прошлое, волнами накатывающее на сознание и не отпускающее даже тогда, когда сталкивает в бездну беззвучных слёз.
Люпин знает, что он не позволит Эрис сейчас просто взять и отодвинуться — слишком срослись, даже до кафе срослись. Даже до выпускного — срослись. Да она и не отодвинется. Зачем, когда вот так — признаваясь такими, казалось бы, странными словами, можно рассказать почти всё, что у них есть. Всё, что правда. Всё, что составляет их.
Близнецы. Одно сердце на двоих, быть может. Намного больше, чем любовь, намного глубже, чем смерть, подающая руку этой любви. Намного отчаяннее, чем все их пике по собственным отношениям. Намного откровеннее, чем их побеги под дождём.
Там, на выпускном, они всё время держались за руки, уже полностью решив всё для себя и приняв то, кем они стали друг для друга беспрекословно. Люпин поправлял бретельку её платья и прикасался губами к плечу, пряча ехидную ухмылку, дразня Эрис. А она от души отвешивала ему подзатыльники. Они смеялись без повода, просто понимая, что в этот вечер — счастливы. Они ушли от остальных перед самым рассветом для того, чтобы свалиться на диван в общей гостиной и провалиться в сон. Даже не размыкая ладоней, устроившись на груди друг друга.
Страница 8 из 10
