Фандом: Гарри Поттер. Ночью ветры зовут. Ночью страшно спать. Ночью авроры выходят на облаву. Ночью волки воют на Луну.Ночью в кафе рядом с отделом Магической почты можно встретить припозднившихся. Или тех, кто не может встать с места и уйти самостоятельно.
Добавить в моё избранное
34 мин, 52 сек 16757
Эрис, скинувшая туфли, Люпин, отодравший, наконец, бабочку с рубашки. И что-то такое, что изменило их окончательно.
Если бы не сейчас, они бы устраивались на кухне у Ремуса за чашками кофе и долгим хохотом из-за ничего. Если бы не сейчас, Эрис бы промывала Люпину мозг насчёт немедленного поиска девушки. Если бы не сейчас, Рем бы тихо огрызался, что ему и одному неплохо, но обязательно пошёл бы на свидание, устроенное Эрис с одной из её подруг. Если бы не сейчас. Вот это сейчас, в котором есть треснувшая чашка, мигающая лампа над головой и бинты на руках Эрис. На дрожащих ещё ладонях, на таких холодных пальцах.
Рем улыбается, понимая, что эту улыбку Хитченс не увидит. Да и никто не увидит, но это и не нужно.
Пусть их считают влюблёнными. Странными влюблёнными, укутанными в промозглое отчаяние. Странными влюблёнными, успокаивающими друг друга, словно после ссоры. Странными влюблёнными, признающимися странными словами сквозь слёзы.
— Понимаю, — наверное, его голос мог бы быть громче, если бы не хрип, который сводит горло и заставляет судорожно вдохнуть. — Понимаю. Только эти декабрьские ветра — полная чушь. Ты думаешь, я отпущу тебя? Думаешь, позволю просто остаться вот тут — там, где ты сейчас? Ты разве плохо меня знаешь? Разве не достаточно изучила? Я ведь выдеру наши несчастные жизни из этого дерьма, что на нас свалилось. Веришь мне? Выгрызу. Как я умею.
Может быть, он и сам не понимает, что сейчас говорит. Может быть — не верит. Хотя, нет — верит. Хотя бы в то, что девушка в его руках постепенно успокаивается под звуками голоса. Успокаивается, чтобы дышать ровнее и глубже. Успокаивается, чтобы чуть прикрыть глаза.
— Мы можем уйти друг за другом, — Рем прикасается губами к макушке, зарываясь лицом в короткие волосы. — Можем остаться. Но только вот расцепиться не сможем.
Может быть, когда-нибудь мы станем старше. И, вспоминая об этой проклятой войне, будем смеяться, надрывая животы, над собственными страхами и сомнением. А по ночам будем рыдать в подушки — вспоминая тот давний страх, пропуская его через себя.
Может быть, когда-нибудь у нас будут дети. Они будут жить в мире без войны, одеваться в такие кислотные цвета, что у нас волосы встанут дыбом. Они будут слушать тяжелый рок и то, что слушали мы, и все самые лучшие песни будут написаны именно ими, нашими детьми. Они будут ходить на фильмы, боготворить Уолта Диснея, Вайнону Райдер, Ривера Феникса и Джонни Деппа, а потом еще и посмеются над нами — мол, как это вы, глупые родители, не знаете, кто такой Джонни Депп? Они будут консервативнее чем мы, они будут верить в одну огромную любовь и пронесут эту веру до конца своих дней. Они будут такими, какими не смели быть мы. Они будут вспоминать войну только по строчкам в учебниках магической истории. Им будет легче — уж мы постараемся.
Может быть, когда-нибудь боль притупится. Могилы тех, кто ушел от нас, зарастут патиной. Ухоженные, со свежими цветами на них — мы будем помнить, мы отдадим им тот самый долг, что когда-то пообещали. Ребята не будут обижены, и будут появляться в наших снах. Всегда веселые, с улыбками на лицах. Такие, какими мы их помнили.
Может быть, когда-нибудь это все забудется как страшный сон.
Может быть. Когда-нибудь.
— Какая милая парочка! — умиляется старушка-работница Отдела контроля и популяции магических существ. — Как романтично это выглядит, ах!
— И не говори, — поддерживает ее супруг. — Когда-то и мы такими были, Мэвис!
Эрис приглушенно, истерически хихикает Люпину в футболку, Люпин хмыкает, прижав Эрис к себе ещё сильнее.
Они всё слышат, они — да. А вот остальные не составляют себе труд присмотреться.
Да. Влюблённые. Дрожащие, цепляющиеся друг за друга влюблённые с пустыми глазами, в которых даже слёз не осталось.
Влюбленные так себя не ведут.
— Мы с тобой просто гвоздь в гроб института брака, — тихо выговаривает Эрис. — Мы — идиоты, и мы плывем по течению как два бревна. Мы не можем друг друга отпустить, но запросто отдаем тем, кто способен любить лучше. Я знаю, что ты поломаешь все преграды. Но умереть мне все равно суждено. Понимаешь? Весь этот кашель, все эти обмороки — это проклятие. Целители сказали, что оно родовое, они не могут его снять — так что еще и необратимое. Видимо, когда Айла Блэк выходила замуж за Боба Хитченса, Блэки прокляли всю нашу семью — очень немногие из Хитченсов волшебники, почти все сквибы. А волшебники все умирают не своей смертью. Это не может быть закономерностью, значит, и мне недолго осталось. Не бледней так.
Люпин послушно кивает, закусив губу. А она всё равно чувствует сжавшиеся до хруста пальцы на своих плечах.
— Ты останешься жить. За себя и за меня. Ты будешь счастливее чем я, потому что я так хочу. Называй это ясновидением или чем еще, мне плевать. А я всегда буду с тобой, желаешь ты того или нет.
Если бы не сейчас, они бы устраивались на кухне у Ремуса за чашками кофе и долгим хохотом из-за ничего. Если бы не сейчас, Эрис бы промывала Люпину мозг насчёт немедленного поиска девушки. Если бы не сейчас, Рем бы тихо огрызался, что ему и одному неплохо, но обязательно пошёл бы на свидание, устроенное Эрис с одной из её подруг. Если бы не сейчас. Вот это сейчас, в котором есть треснувшая чашка, мигающая лампа над головой и бинты на руках Эрис. На дрожащих ещё ладонях, на таких холодных пальцах.
Рем улыбается, понимая, что эту улыбку Хитченс не увидит. Да и никто не увидит, но это и не нужно.
Пусть их считают влюблёнными. Странными влюблёнными, укутанными в промозглое отчаяние. Странными влюблёнными, успокаивающими друг друга, словно после ссоры. Странными влюблёнными, признающимися странными словами сквозь слёзы.
— Понимаю, — наверное, его голос мог бы быть громче, если бы не хрип, который сводит горло и заставляет судорожно вдохнуть. — Понимаю. Только эти декабрьские ветра — полная чушь. Ты думаешь, я отпущу тебя? Думаешь, позволю просто остаться вот тут — там, где ты сейчас? Ты разве плохо меня знаешь? Разве не достаточно изучила? Я ведь выдеру наши несчастные жизни из этого дерьма, что на нас свалилось. Веришь мне? Выгрызу. Как я умею.
Может быть, он и сам не понимает, что сейчас говорит. Может быть — не верит. Хотя, нет — верит. Хотя бы в то, что девушка в его руках постепенно успокаивается под звуками голоса. Успокаивается, чтобы дышать ровнее и глубже. Успокаивается, чтобы чуть прикрыть глаза.
— Мы можем уйти друг за другом, — Рем прикасается губами к макушке, зарываясь лицом в короткие волосы. — Можем остаться. Но только вот расцепиться не сможем.
Может быть, когда-нибудь мы станем старше. И, вспоминая об этой проклятой войне, будем смеяться, надрывая животы, над собственными страхами и сомнением. А по ночам будем рыдать в подушки — вспоминая тот давний страх, пропуская его через себя.
Может быть, когда-нибудь у нас будут дети. Они будут жить в мире без войны, одеваться в такие кислотные цвета, что у нас волосы встанут дыбом. Они будут слушать тяжелый рок и то, что слушали мы, и все самые лучшие песни будут написаны именно ими, нашими детьми. Они будут ходить на фильмы, боготворить Уолта Диснея, Вайнону Райдер, Ривера Феникса и Джонни Деппа, а потом еще и посмеются над нами — мол, как это вы, глупые родители, не знаете, кто такой Джонни Депп? Они будут консервативнее чем мы, они будут верить в одну огромную любовь и пронесут эту веру до конца своих дней. Они будут такими, какими не смели быть мы. Они будут вспоминать войну только по строчкам в учебниках магической истории. Им будет легче — уж мы постараемся.
Может быть, когда-нибудь боль притупится. Могилы тех, кто ушел от нас, зарастут патиной. Ухоженные, со свежими цветами на них — мы будем помнить, мы отдадим им тот самый долг, что когда-то пообещали. Ребята не будут обижены, и будут появляться в наших снах. Всегда веселые, с улыбками на лицах. Такие, какими мы их помнили.
Может быть, когда-нибудь это все забудется как страшный сон.
Может быть. Когда-нибудь.
— Какая милая парочка! — умиляется старушка-работница Отдела контроля и популяции магических существ. — Как романтично это выглядит, ах!
— И не говори, — поддерживает ее супруг. — Когда-то и мы такими были, Мэвис!
Эрис приглушенно, истерически хихикает Люпину в футболку, Люпин хмыкает, прижав Эрис к себе ещё сильнее.
Они всё слышат, они — да. А вот остальные не составляют себе труд присмотреться.
Да. Влюблённые. Дрожащие, цепляющиеся друг за друга влюблённые с пустыми глазами, в которых даже слёз не осталось.
Влюбленные так себя не ведут.
— Мы с тобой просто гвоздь в гроб института брака, — тихо выговаривает Эрис. — Мы — идиоты, и мы плывем по течению как два бревна. Мы не можем друг друга отпустить, но запросто отдаем тем, кто способен любить лучше. Я знаю, что ты поломаешь все преграды. Но умереть мне все равно суждено. Понимаешь? Весь этот кашель, все эти обмороки — это проклятие. Целители сказали, что оно родовое, они не могут его снять — так что еще и необратимое. Видимо, когда Айла Блэк выходила замуж за Боба Хитченса, Блэки прокляли всю нашу семью — очень немногие из Хитченсов волшебники, почти все сквибы. А волшебники все умирают не своей смертью. Это не может быть закономерностью, значит, и мне недолго осталось. Не бледней так.
Люпин послушно кивает, закусив губу. А она всё равно чувствует сжавшиеся до хруста пальцы на своих плечах.
— Ты останешься жить. За себя и за меня. Ты будешь счастливее чем я, потому что я так хочу. Называй это ясновидением или чем еще, мне плевать. А я всегда буду с тобой, желаешь ты того или нет.
Страница 9 из 10
