Фандом: Песнь Льда и Огня. На девочках всё заживает быстрее. Царапины, синяки, переломы схватывает мягким упрямством, и через день-другой они как новенькие. С девочками очень легко. Ударь по щеке — подставит другую, ласково улыбаясь, пряча нож за спиной.
Добавить в моё избранное
16 мин, 42 сек 708
Они называют меня «Мизинец». Я — Бейлиш, а те, в чьих жилах браавосская кровь, не боятся обидных прозвищ.
Девочки меня не любят. Они улыбаются во весь рот — мужчине так неприлично. На их лицах маски, подлые полуулыбки-полуоскалы. Девочки ничего не боятся, они знают, что каждая ночь — последняя, а каждое утро — первое. Отец говорит, что нельзя верить женщинам, и я согласен с ним.
Еще он говорит, что нельзя доверять мужчинам. Я — Бейлиш, и мы не верим никому.
Девочки, живущие в замке лорда Талли, моего доброго «милорда», все сплошь насмешницы и лицемерки. В них нет ни капли достоинства матушки, ни капли благоразумия — главной добродетели моей родины. Отец рассказывал о них: о Браавосе, о матушке, о других женщинах вольных городов.
У одной из рыбок Талли длинные косы. Девочки заплетают косы все, как одна, но эта ровно укладывает свои на плечи. Я вижу на ее лице глухую маску. Она — такая же лицемерка, как все другие. На ней печать дома, где честь на последнем месте. Отец назвал бы ее «порочной» — так часто она хватается за каштановые пряди. Нарочно соблазняет, смеется, поглядывая в мою сторону. Мне хочется ударить ее, как ударил бы ее мой отец. Широко размахнувшись сильной рукой.
Вот почему царапины на девочках затягиваются так скоро. С раннего детства они приучены испытывать боль. Она ничего не боится — эта глупая Талли. Ей кажется, раз она дочь «милорда», весь мир лежит у её ног. Всё, что она видела — свой крошечный замок. Рубеж возле речки, который никому не нужен. Что здесь может быть важного? Крошечные вереницы караванов. Огрызки величия Вестероса. В Браавосе на больших рынках никто не заметил бы жалких кучек бедняков, которые хотят продать репу подороже.
Солнце подыгрывает ей. Ровные блики скользят по каштаново-рыжим прядкам. Я вижу, как отражается ее лицо на ровной глади реки. Она глядит вперед смело — наши взгляды встречаются на водной глади. В воде улыбка рыбки кажется светлой. Рябь размывает лицемерие, и я замечаю, что улыбнулся в ответ.
— Ваш отец — мерзавец, — говорит рыбка. Камень летит в воду, брызги заливают мою парадную одежду. Единственную, что я получил от отца. Придется просить прислугу об одолжении — самому не исправить такую оплошность до ужина. Если «милорд» заметит неопрятный вид, он снова начнет рассказывать о манерах. Пока мои зубы не заскрипят от голода, он будет рассказывать, как надлежит вести себя достойному юноше.
Но рыбке Талли ничего не будет. Она ныряет в кусты и скрывается из виду, оставив за собой слова: «Ваш отец — мерзавец». Прежде, чем бежать к замку и просить повариху подержать штаны над огнем, я вспоминаю отца. В последний день, когда мы провели с ним, он был похож на огромную скалу. Когда мы расставались у замка никчемных рыбок, он окинул его взглядом, словно Браавосский Титан, ухмыльнулся и сказал:
— Если осилишь, когда-нибудь он будет твоим, малец.
Порочная рыбка за ужином выглядит виноватой. Взгляд ее то и дело устремляется ко мне, так что есть неудобно. «Милорд» рассказывает о южных склоках. Ужасный народ — южане, куда хуже Талли. Когда мы сидим за столом, вот так, как сейчас, и от огня веет теплом, а запах свежего хлеба витает в воздухе, жизнь у Талли кажется сносной. Я знаю, что к ночи это наваждение рассеется. Ночью я снова буду читать книги — списки имен, событий. В них о Талли больше, чем в разговорах за столом. Но все-таки, слушая«милорда», я пережевываю хлеб без отвращения. Он мог обойтись со мной, как обходятся с прикормышами южане. Но у Талли на первом месте семья, и «милорд» считает, что нужно заботиться о тех, с кем делишь хлеб. В этом есть что-то от древних обычаев, которые очаровывают, когда читаешь о них.
Рыбка смотрит пронзительными, блестящими в свете оранжевого пламени глазами. Я смотрю на нее. Она улыбается. Я проглатываю хлеб, и мне кажется, что нельзя быть более счастливым.
— Извини меня, — говорит рыбка.
Моя улыбка рассекает лицо на две части. Я чувствую, как непослушные мышцы раздвигают губы все шире. Отец сказал бы, что это ребячество. Хорошо, что верхняя половина слушается лучше. Можно оставаться хладнокровным хотя бы наполовину.
«Если осилишь, когда-нибудь он будет твоим, малец», — говорит отец в моей голове.
Когда девочки совсем маленькие, они играют в семью. Они называют это «Дочки-матери». В такой игре у каждого своя роль — как в жизни. Мальчики играют в другие игры — в те, где нельзя сказать «я в домике». Отец говорит, нужно точно знать, чего хочешь, и положить на это все, что у тебя есть.
Каштановые волосы рыбки Талли треплет ветер. Она стоит на стене замка и смотрит на север.
— Там — мой будущий муж, — говорит рыбка.
Отец говорит, мужчина должен всегда сохранять лицо. Губы мои застывают, глаза — остаются неподвижными. Кто считает, что можно по глазам увидеть, о чем думает человек, никогда не читали книг о допросах.
Девочки меня не любят. Они улыбаются во весь рот — мужчине так неприлично. На их лицах маски, подлые полуулыбки-полуоскалы. Девочки ничего не боятся, они знают, что каждая ночь — последняя, а каждое утро — первое. Отец говорит, что нельзя верить женщинам, и я согласен с ним.
Еще он говорит, что нельзя доверять мужчинам. Я — Бейлиш, и мы не верим никому.
Девочки, живущие в замке лорда Талли, моего доброго «милорда», все сплошь насмешницы и лицемерки. В них нет ни капли достоинства матушки, ни капли благоразумия — главной добродетели моей родины. Отец рассказывал о них: о Браавосе, о матушке, о других женщинах вольных городов.
У одной из рыбок Талли длинные косы. Девочки заплетают косы все, как одна, но эта ровно укладывает свои на плечи. Я вижу на ее лице глухую маску. Она — такая же лицемерка, как все другие. На ней печать дома, где честь на последнем месте. Отец назвал бы ее «порочной» — так часто она хватается за каштановые пряди. Нарочно соблазняет, смеется, поглядывая в мою сторону. Мне хочется ударить ее, как ударил бы ее мой отец. Широко размахнувшись сильной рукой.
Вот почему царапины на девочках затягиваются так скоро. С раннего детства они приучены испытывать боль. Она ничего не боится — эта глупая Талли. Ей кажется, раз она дочь «милорда», весь мир лежит у её ног. Всё, что она видела — свой крошечный замок. Рубеж возле речки, который никому не нужен. Что здесь может быть важного? Крошечные вереницы караванов. Огрызки величия Вестероса. В Браавосе на больших рынках никто не заметил бы жалких кучек бедняков, которые хотят продать репу подороже.
Солнце подыгрывает ей. Ровные блики скользят по каштаново-рыжим прядкам. Я вижу, как отражается ее лицо на ровной глади реки. Она глядит вперед смело — наши взгляды встречаются на водной глади. В воде улыбка рыбки кажется светлой. Рябь размывает лицемерие, и я замечаю, что улыбнулся в ответ.
— Ваш отец — мерзавец, — говорит рыбка. Камень летит в воду, брызги заливают мою парадную одежду. Единственную, что я получил от отца. Придется просить прислугу об одолжении — самому не исправить такую оплошность до ужина. Если «милорд» заметит неопрятный вид, он снова начнет рассказывать о манерах. Пока мои зубы не заскрипят от голода, он будет рассказывать, как надлежит вести себя достойному юноше.
Но рыбке Талли ничего не будет. Она ныряет в кусты и скрывается из виду, оставив за собой слова: «Ваш отец — мерзавец». Прежде, чем бежать к замку и просить повариху подержать штаны над огнем, я вспоминаю отца. В последний день, когда мы провели с ним, он был похож на огромную скалу. Когда мы расставались у замка никчемных рыбок, он окинул его взглядом, словно Браавосский Титан, ухмыльнулся и сказал:
— Если осилишь, когда-нибудь он будет твоим, малец.
Порочная рыбка за ужином выглядит виноватой. Взгляд ее то и дело устремляется ко мне, так что есть неудобно. «Милорд» рассказывает о южных склоках. Ужасный народ — южане, куда хуже Талли. Когда мы сидим за столом, вот так, как сейчас, и от огня веет теплом, а запах свежего хлеба витает в воздухе, жизнь у Талли кажется сносной. Я знаю, что к ночи это наваждение рассеется. Ночью я снова буду читать книги — списки имен, событий. В них о Талли больше, чем в разговорах за столом. Но все-таки, слушая«милорда», я пережевываю хлеб без отвращения. Он мог обойтись со мной, как обходятся с прикормышами южане. Но у Талли на первом месте семья, и «милорд» считает, что нужно заботиться о тех, с кем делишь хлеб. В этом есть что-то от древних обычаев, которые очаровывают, когда читаешь о них.
Рыбка смотрит пронзительными, блестящими в свете оранжевого пламени глазами. Я смотрю на нее. Она улыбается. Я проглатываю хлеб, и мне кажется, что нельзя быть более счастливым.
— Извини меня, — говорит рыбка.
Моя улыбка рассекает лицо на две части. Я чувствую, как непослушные мышцы раздвигают губы все шире. Отец сказал бы, что это ребячество. Хорошо, что верхняя половина слушается лучше. Можно оставаться хладнокровным хотя бы наполовину.
«Если осилишь, когда-нибудь он будет твоим, малец», — говорит отец в моей голове.
Когда девочки совсем маленькие, они играют в семью. Они называют это «Дочки-матери». В такой игре у каждого своя роль — как в жизни. Мальчики играют в другие игры — в те, где нельзя сказать «я в домике». Отец говорит, нужно точно знать, чего хочешь, и положить на это все, что у тебя есть.
Каштановые волосы рыбки Талли треплет ветер. Она стоит на стене замка и смотрит на север.
— Там — мой будущий муж, — говорит рыбка.
Отец говорит, мужчина должен всегда сохранять лицо. Губы мои застывают, глаза — остаются неподвижными. Кто считает, что можно по глазам увидеть, о чем думает человек, никогда не читали книг о допросах.
Страница 1 из 5
