Фандом: Песнь Льда и Огня. На девочках всё заживает быстрее. Царапины, синяки, переломы схватывает мягким упрямством, и через день-другой они как новенькие. С девочками очень легко. Ударь по щеке — подставит другую, ласково улыбаясь, пряча нож за спиной.
Добавить в моё избранное
16 мин, 42 сек 709
Все можно подделать — главное положить на это все, что у тебя есть.
— Его зовут Брандон Старк, — говорит рыбка, — так сказал отец сегодня утром.
Мужчине нужно задавать себе правильные вопросы. Мой вопрос — для чего она говорит мне об этом? Кроме нас на стене — никого.
— Лиза сказала, Брандон очень красивый, — говорит рыбка.
— Откуда она знает? — иногда мужчина задает глупые вопросы. Хорошо, что поблизости нет отца — он умеет бить больно.
— Не знаю, — говорит рыбка. Она поворачивается ко мне — ее огромные стеклянные глаза полны ужаса. — Что, если он некрасивый?
«А я?» — остается на языке. Мужчине нужно уметь держать себя в руках.
Девочки вырастают быстрее мальчиков. Наверное, из-за своих глупых игр. Когда им десять, они еще вовсю притворяются, что одна из них дочь, а другая — мать, но когда им пятнадцать, это вызывает у них смех.
Рыбка смеется.
— Для меня?
Я киваю. В моих руках — брошь из сундука, который приехал со мной в замок «милорда». Капли сапфиров на ней выглядят точь-в-точь как глаза рыбки. Блики на черненом серебре напоминают блики на воде, когда мы стояли у реки и первый раз посмотрели друг другу в глаза. Я хочу сказать ей, что она наполняет мою жизнь смыслом. Хочу сказать, что ни в одной книге я не узнал о людях столько, сколько узнал от нее. Хочу сказать, что прежде считал всех женщин — двуличными, лживыми, а она заставила меня увидеть в них тонкую игру, стальной стержень под хрупким обличьем, несгибаемую волю и покорность, которые не могут сочетаться у мужчины.
— Для меня? — она смеется.
Переливы ее смеха — вечера в замке «милорда», когда мы сидели у огня и говорили о нравах Севера и Юга. Звон голоса, эхом отражающийся от сводов комнаты — воспоминание о давнем дне рождения, когда она получила в подарок платье и бежала с ним в руках по коридорам замка, пугая слуг, хохоча, подпрыгивая.
Когда я видел ее, настоящую, Кейтлин Талли, старшую рыбку «милорда», мою Кэт, лучше которой нет никого во всем свете.
— Нет, спасибо, Мизинец, мне не нужно, — она отстраняет мою руку, касаясь холодными пальцами. Места ее прикосновений — мерзлый лед. Хитрые глаза — буркалы дохлой рыбины.
Я бросаю брошь на пол и бегу прочь.
В моих глазах слезы.
Слезы?
Теперь хочется думать, что это была вода.
Перед помолвкой рыбке страшно. Она ходит по замку бледной тенью, и я забываю про брошь. Много раз я слышу, как она шепчет сестре, что не знает, какой человек — Брандон.
— Что, если он — мерзавец? — говорит рыбка.
— Что, если он — изменник?
— Вдруг у него борода до пупка и уже есть дети?
Сестра отвечает ей, что это глупости, но я вместе с рыбкой представляю себе, каково это — жить с мерзавцем, изменником. «Милорд» предан семье, но понятия о чести у него совсем не осталось. Он продал свою старшую дочь какому-то северянину, лишь бы не нажить врагов, хотя слухи с юга так противоречивы и опасны, что любой здравомыслящий лорд повременил бы с помолвкой.
«Если осилишь, когда-нибудь он будет твоим, малец», — я вспоминаю слова отца. Замок Риверран принадлежал Талли долгие годы, а у отца не было даже половины такого замка. И все же он дал совет, достойный мужчины. Поставь все на кон, воспользуйся случаем — борись за то, что веришь, чего хочешь.
Глаза рыбки печальны, в них страх перед неизвестным, и я встаю за столом и громогласно повторяю древние слова, написанные в книгах. Я прошу «милорда» руки его дочери. У меня нет длинной бороды, я не изменник, не мерзавец, и я люблю ее — вот все, о чем я могу думать.
Девочки любят играть в ненастоящие игры, которые быстро заканчиваются, где можно сказать, что «ты в домике», а я впервые делаю свой ход в игре, где нельзя ошибаться, и ответом слышу зычный хохот.
Он раздается под сводами замка Риверран, принадлежавшего Талли долгие годы. Взгляд мой устремлен в пол, я разглядываю древние камни. Среди прочего я боюсь услышать смех рыбки. Боюсь, что Кейтлин Талли, старшая дочь «милорда», моя Кэт, лучше которой нет во всем свете, будет хохотать вместе со всеми.
И она хохочет, а вечером на своем плече я чувствую холодную руку младшей рыбки.
На девочках все заживает быстрее. Я даю себе волю, я распутываю одежды, распутываю одеяло, распутываю сложный клубок из мыслей, которые не дают заснуть. Мы не спим, и младшая рыбка стонет, кричит, радуется, улыбается так широко, как я уже никогда не смогу. На ее руках остаются синяки, которые моя Кэт оставила на моем сердце. На ее шее — следы от укусов, которыми старшая Талли уничтожила мои надежды.
— Я люблю тебя, — говорит другая рыбка.
И я понимаю, что они — одинаковые. К утру, когда во мне не остается ничего, кроме усталости, я вижу взгляд той рыбки, и то, что прежде я ошибочно принимал за искренность, кажется глупостью.
— Его зовут Брандон Старк, — говорит рыбка, — так сказал отец сегодня утром.
Мужчине нужно задавать себе правильные вопросы. Мой вопрос — для чего она говорит мне об этом? Кроме нас на стене — никого.
— Лиза сказала, Брандон очень красивый, — говорит рыбка.
— Откуда она знает? — иногда мужчина задает глупые вопросы. Хорошо, что поблизости нет отца — он умеет бить больно.
— Не знаю, — говорит рыбка. Она поворачивается ко мне — ее огромные стеклянные глаза полны ужаса. — Что, если он некрасивый?
«А я?» — остается на языке. Мужчине нужно уметь держать себя в руках.
Девочки вырастают быстрее мальчиков. Наверное, из-за своих глупых игр. Когда им десять, они еще вовсю притворяются, что одна из них дочь, а другая — мать, но когда им пятнадцать, это вызывает у них смех.
Рыбка смеется.
— Для меня?
Я киваю. В моих руках — брошь из сундука, который приехал со мной в замок «милорда». Капли сапфиров на ней выглядят точь-в-точь как глаза рыбки. Блики на черненом серебре напоминают блики на воде, когда мы стояли у реки и первый раз посмотрели друг другу в глаза. Я хочу сказать ей, что она наполняет мою жизнь смыслом. Хочу сказать, что ни в одной книге я не узнал о людях столько, сколько узнал от нее. Хочу сказать, что прежде считал всех женщин — двуличными, лживыми, а она заставила меня увидеть в них тонкую игру, стальной стержень под хрупким обличьем, несгибаемую волю и покорность, которые не могут сочетаться у мужчины.
— Для меня? — она смеется.
Переливы ее смеха — вечера в замке «милорда», когда мы сидели у огня и говорили о нравах Севера и Юга. Звон голоса, эхом отражающийся от сводов комнаты — воспоминание о давнем дне рождения, когда она получила в подарок платье и бежала с ним в руках по коридорам замка, пугая слуг, хохоча, подпрыгивая.
Когда я видел ее, настоящую, Кейтлин Талли, старшую рыбку «милорда», мою Кэт, лучше которой нет никого во всем свете.
— Нет, спасибо, Мизинец, мне не нужно, — она отстраняет мою руку, касаясь холодными пальцами. Места ее прикосновений — мерзлый лед. Хитрые глаза — буркалы дохлой рыбины.
Я бросаю брошь на пол и бегу прочь.
В моих глазах слезы.
Слезы?
Теперь хочется думать, что это была вода.
Перед помолвкой рыбке страшно. Она ходит по замку бледной тенью, и я забываю про брошь. Много раз я слышу, как она шепчет сестре, что не знает, какой человек — Брандон.
— Что, если он — мерзавец? — говорит рыбка.
— Что, если он — изменник?
— Вдруг у него борода до пупка и уже есть дети?
Сестра отвечает ей, что это глупости, но я вместе с рыбкой представляю себе, каково это — жить с мерзавцем, изменником. «Милорд» предан семье, но понятия о чести у него совсем не осталось. Он продал свою старшую дочь какому-то северянину, лишь бы не нажить врагов, хотя слухи с юга так противоречивы и опасны, что любой здравомыслящий лорд повременил бы с помолвкой.
«Если осилишь, когда-нибудь он будет твоим, малец», — я вспоминаю слова отца. Замок Риверран принадлежал Талли долгие годы, а у отца не было даже половины такого замка. И все же он дал совет, достойный мужчины. Поставь все на кон, воспользуйся случаем — борись за то, что веришь, чего хочешь.
Глаза рыбки печальны, в них страх перед неизвестным, и я встаю за столом и громогласно повторяю древние слова, написанные в книгах. Я прошу «милорда» руки его дочери. У меня нет длинной бороды, я не изменник, не мерзавец, и я люблю ее — вот все, о чем я могу думать.
Девочки любят играть в ненастоящие игры, которые быстро заканчиваются, где можно сказать, что «ты в домике», а я впервые делаю свой ход в игре, где нельзя ошибаться, и ответом слышу зычный хохот.
Он раздается под сводами замка Риверран, принадлежавшего Талли долгие годы. Взгляд мой устремлен в пол, я разглядываю древние камни. Среди прочего я боюсь услышать смех рыбки. Боюсь, что Кейтлин Талли, старшая дочь «милорда», моя Кэт, лучше которой нет во всем свете, будет хохотать вместе со всеми.
И она хохочет, а вечером на своем плече я чувствую холодную руку младшей рыбки.
На девочках все заживает быстрее. Я даю себе волю, я распутываю одежды, распутываю одеяло, распутываю сложный клубок из мыслей, которые не дают заснуть. Мы не спим, и младшая рыбка стонет, кричит, радуется, улыбается так широко, как я уже никогда не смогу. На ее руках остаются синяки, которые моя Кэт оставила на моем сердце. На ее шее — следы от укусов, которыми старшая Талли уничтожила мои надежды.
— Я люблю тебя, — говорит другая рыбка.
И я понимаю, что они — одинаковые. К утру, когда во мне не остается ничего, кроме усталости, я вижу взгляд той рыбки, и то, что прежде я ошибочно принимал за искренность, кажется глупостью.
Страница 2 из 5
