Memory

Экзамены, экзамены… Хосе сидел в кресле, скрестив на груди руки, и исподлобья наблюдал за мечущейся из угла в угол дочерью. У них было все как-то проще. Экзамены у детей, а волнуется она так, будто сдает сама. Мать, что же еще? Хотя, помнится, когда она писала контрольные, он никогда так не переживал. Может, программа была другой? Или был уверен, что языки она знает с детства? Наверное, все-таки нет. Просто всегда была уверенность в том, что она сдаст. Что в какой-то момент ей поможет англичанка мать, математики бабушка с дедушкой со стороны Варьетт и, на худой конец, испанские корни. Она просто не могла не сдать экзамены, не получить заслуженную четверку. И сдавала ведь. И жила спокойно до следующего мая, когда вдруг выяснялось, что конец гола близок и что надо приниматься за ум. И почему-то тогда все то, что не училось раньше, становилось понятным. И Хосе был спокоен.

Он ожидал, что дочь пойдет в него и будет верить в собственных детей, но ошибся. Эмилия тряслась над своими малышами, как птица над слабенькими, еще не оперившимися птенцами. И не имело значения, два им года или десять. Она все равно беспокоилась, волновалась, не находя себе места, пока они не приходили домой. И тогда начиналось веселье: Эмилия утаскивала детей в комнату и принималась допрашивать. И если они признавались хоть в одной ошибке, она еще долго не могла успокоиться. Хосе, зная об этом, в последний раз даже запретил внукам рассказывать правду об экзаменах матери. Лучше они поведают об этом ему, и он сам подготовит дочь к осознанию их ошибок. Интересно, в этот раз они последуют его совету?

— Ты совсем не переживаешь за них? — настиг его обеспокоенный голос дочери. Хосе обреченно вздохнул, но сдержался.

— А ты? — спросил он. — Не слишком ли ты волнуешься, Милли? Таким образом ты вряд ли поможешь им. Даже больше: они, зная, как ты переживаешь, сделают еще больше ошибок.

— Спасибо, успокоил! — кисло улыбнулась она, и Хосе понял, что иногда она все же бывает похожа на свою мать. Эмилия выжидающе посмотрела на него, рассчитывая, видимо, на ответ, но отец поджал губы, забившись в угол дивана.

— Сердца у тебя нет! — бросила она и хлопнула дверью, вылетая из столовой. Взметнулась копна рыжих волос, и ее уже нет. Хосе лишь головой покачал, сжав тонкие губы в ниточку. Конечно, он понимает, что говорит она это от переживаний, но ему все равно обидно. Кто, как не он, не спал ночами, когда она была маленькой? Кто, как не он, делал все, чтобы обеспечить ей хорошее образование? Кто, как не он, позволил ей встретиться с матерью и даже посодействовал этой встрече? И после всего этого у него нет сердца?! Конечно… Она волнуется, естественно, но от этого обида меньше не становится.

Эмилия, выйдя из столовой, уже не ходила взад-вперед, а сидела на подоконнике в кухне и цедила кофе. Тетушка Плинг, ушедшая за покупками, всегда говорила, что кофе успокаивает. Воспитанница свято в это верила и предпочитала именно это средство счету до десяти, глубоким вдохам и тому подобным вещам. Он всегда помогал. Вот и теперь женщина более-менее успокоилась. Конечно, с отцом она разговаривала непозволительно резко. Он столько для нее сделал, не забросил, не забыл, хотя такая вероятность развития событий вполне существовала. Не предал, как мать. Это-то точно заслуживало уважения.

Да и прав он. Все равно она ничем не может помочь детям сейчас. Они пишут экзамен, проверяют свои, а не чужие, знания. Так с чего же им помогать? И зачем, главное? Они ведь все прекрасно выучили — она это вчера слышала. Эмилия улыбнулась, вспомнив метод зубрежки, который они изобрели для себя. Хулио, как старший, задавал сестре вопросы по теме. Если она не отвечала, очередь мыть посуду «уступалась» ей. Таким же образом и Марта издевалась над братом. Если же кто-то из них и так мыл посуду, то он просто-напросто делал это два срока. Все-таки хорошо, когда брат с сестрой дружат. В особенности хорошо, если это двойняшки. Тогда ни ссор, ни раздоров — все спокойно, тихо и скучновато.

Так, может быть, и не волноваться совсем? Материал они знают, все выучили… Но не волноваться не получится. Они ее дети, за них у нее вечно будет болеть сердце. А что же отец? Почему она никогда не видела его переживающим за нее? Ведь не потому, что не переживал… Когда рак только начал наступление, Хосе часто чувствовал себя нехорошо, кружилась голова, тошнило, и тогда он оставался дома, не шел на репетицию. И почти всегда доходило до высокой температуры, начинался бред и приходилось укладывать его в постель. И однажды, выходя из его комнаты, она услышала, как он зовет ее, называя так, как называл, когда она училась в школе, за высокий голос: Кампана. И, употребляя это ласковое прозвище, почему-то забормотал об экзаменах. И с тех пор она знала, как он за нее беспокоится, даже если не дает понять.

А что будет, если и она не покажет своего волнения в этот раз? Если этого не сделать, дети скоро перестанут делиться с ней своими переживаниями.